Чтение онлайн

Мы дружелюбно переглянулись, хотя, на мой австралийский глаз, Руперт сначала показался мне холодным, как рыба. Но это впечатление быстро рассеялось.

Сидя за письменным столом и засунув руки в карманы пальто, он спросил меня, из каких я Ройсов (никто в семье никогда обо мне не слыхал), и я рассказал ему, как прежде уже рассказывал Фредди, что мой дед Ройс приехал в Австралию старым человеком, жестоко не поладив с родней («Он не получил ни гроша в наследство») и в возрасте семидесяти пяти лет женился на австралийке двадцати одного года, которая родила ему сына, моего отца. Старый Ройс умер, когда ребенку было восемь лет, оставив молодую жену и сына на произвол судьбы.

Бабушка — ей в то время было двадцать девять лет — вложила небольшой капитал, который он ей оставил, в издание газеты в городке Молли, штат Виктория, выпускала ее, пока не разорилась во время кризиса, а мой отец, тогда еще совсем молодой человек, уехав из родного городка в австралийских джунглях, занялся поставкой провианта для рефрижераторных судов Мельбурнского порта. Он женился на дочери фермера, которая приехала в Мельбурн искать работу. Я родился, когда экономический кризис шел уже на убыль. Мой отец умер от лейкемии, оставив, как и мой дед, восьмилетнего сына.

— Моя мать знает нашу родословную наизусть, — сказал Руперт, когда я кончил рассказ, — но, ручаюсь, что этого она не слыхала. А почему ваш отец не пытался найти своих родственников в Англии?

— Надо было знать моего отца. Он никого из вас никогда не видел, однако уже за глаза терпеть не мог.

Руперт рассмеялся.

— Внешне вы — типичный австралиец, но где же ваш акцент?

— Неужели не слышите? — спросил я чуть-чуть обиженно.

Когда Фредди нас познакомил, Руперт всего несколько недель как вернулся из России, и вид у него был такой самоуверенный, такой беззаботный, что я, зная теперь, какие у него были тогда неприятности, задним числом восхищаюсь особенностями английского характера.

— Русские прекрасно были осведомлены, чем я занимался, — сказал он мне, когда мы полгода спустя летели через Россию в Китай, — и все же дали мне уехать.

— Почему? — недоверчиво спросил я. — Потому, что были вам благодарны?

— Нет, — ответил Руперт. — Потому, что у них поразительное чувство меры.

И в самом деле, то, что его отпустили с миром, было редким великодушием.

Однако близость Руперта с Ниной Водопьяновой, его отказ сотрудничать с адмиралом Лиллом и считать, что такое сотрудничество — патриотический «долг», напугали Лилла и его начальство. Они решили, что Руперт завербован и совершил измену: выдал — может быть, и ненамеренно — двух английских студентов, из которых один был его связным. Оба студента были арестованы в Москве.

С адмиралом Лиллом Руперт виделся за день до того, как мы познакомились в конторе фирмы «Ройс и К°», и в сущности, мой рассказ начинается как раз с этого дня, с разговора, произошедшего между Рупертом и Лиллом.

Некоторое время спустя Лилл и меня пригласил к себе: он пытался войти ко мне в доверие и «конфиденциально» расспросить о Руперте — «для его же, понимаете ли, блага».

Вот эта сторона английской жизни и пугает меня больше всего: то «благородное» обличье, которое они придают своей тайной полиции. Я уж предпочитаю гестапо, потому что лицемерная маскировка власти и джентльменский налет, под которым прячется насилие, угнетают гораздо больше, когда ты с ними сталкиваешься, чем думают многие наивные англичане. Нам ненавистна в других странах самая идея прощупывания, проверки благонадежности и прочие методы тайного полицейского надзора, но у себя на родине мы принимаем все это как должное.

Штаб-квартира Лилла помещалась в одном из белых особняков в стиле короля Георга, выходящих задней стеной в Сент-Джеймс-парк; вид у этого дома был такой, будто он переживет всех и вся: беды, войны и революции. Подходящее местечко для обозревающих мир с одной-единственной целью — во что бы то ни стало сохранить английские порядки и не допускать не только пересмотра идей, но даже попыток взглянуть на мир с какой-то иной точки зрения.

Но ведь и сам Руперт был с детства воспитан в этом духе, и, поднимаясь по белой лестнице в кабинет Лилла, оборудованный всем, что необходимо для расширения умственного кругозора шпиона, он, видимо, уже чувствовал, что изменил принципам, которые в него вбивали всю жизнь.

Они торопливо обменялись обычными любезностями.

— Нет, выглядишь ты не так уж плохо, — заметил адмирал.

— Я давно выздоровел, — ответил Руперт.

— А что с тобой было?

— Русские думали, что у меня туберкулез.

— Не дай бог! — воскликнул адмирал. — А мы тут боялись, что они тебя не выпустят.

Каждое слово требовало от них выдержки. Когда адмирал, наконец, высказал Руперту свои сомнения (опять-таки по праву человека, считающего себя его вторым отцом), Руперт заявил, что не желает обсуждать с Лиллом своего пребывания в России.

— Но ты не можешь просто-напросто на нас наплевать! — возмутился адмирал. — Ведь это же безответственно. Почему? Почему они тебя отпустили? Можешь ты это объяснить?..

— Откуда мне знать?

Адмирал налил чаю, сел на ситцевый диванчик под окном и стал смотреть на парк, где среди цветов, в желтой дымке английской осени, прогуливались по песчаным дорожкам чиновники из министерств. У каждого на голове был котелок, а в руках — зонтик.

— Что с тобой сделала эта женщина? — допытывался адмирал. — Ты обязан мне это объяснить.

— Какая женщина?

— Нина Водопьянова.

— А вы не лучше американцев! — сказал Руперт, стараясь не терять самообладания. — Янки считали, что меня завербовал Алексей Водопьянов, когда я его тащил по льду. А вы теперь решили, что меня завербовала его жена во время нашей поездки на Черное море.

— Почему бы и нет? Она явно заставила тебя смотреть на все другими глазами.

— Я сам стал иначе на все смотреть, — сказал Руперт. — Я не имел права шпионить в стране, которая пригласила меня в гости. Это было подло.

— В наш век, мой милый, без подлостей не обойдешься. Ты это знал, когда туда ехал.

— А теперь знаю другое. Я не шпион и никогда не смогу быть шпионом. Вам неприятно это слово, адмирал, но оно точно выражает существо дела, сколько бы вы ни твердили об особой природе вашего учреждения и об особых сведениях, которые вам требуются.

— Но ведь мы совсем не то, что…

— Какая разница? — перебил его Руперт. — Русские меня научили, что нельзя сидеть сложа руки, надо искать выход из нынешнего положения, этим я и предпочитаю теперь заниматься.

— То есть?.. Ты, надеюсь, не вообразил, будто их образ жизни — это и есть выход? Это было бы абсурдом.

— Нет. Я сам, своим умом буду искать выход. Неужели вас так пугает, что я изменил свои взгляды и отказываюсь заниматься для вас шпионажем?

Но Руперт знал, что ничего не сможет объяснить Лиллу: и адмирал, и его начальство жили в постоянном, неразумном страхе предательства со стороны своих же людей. Прежде они питали простодушную веру в то, что выходцы из их класса, люди их породы не могут изменить своих взглядов, а теперь больше всего боялись, что их предаст кто-то из их же собственной среды, предаст «изнутри».