Чтение онлайн

Отметим, что губернаторы в своих отношениях, сопровождавших «мнения» кагалов, высказались в поддержку многих предложений кагалов. Киевский военный губернатор Тормасов одобрил даже предложение минского кагала о покупке евреями деревень, однако отметил, что, дабы избежать возможного закрепощения, «бедные евреи, вступающие для работ на фабриках, числились бы в звании ремесленников и мещан, а не в звании земледельцев» [653] и что евреи-землевладельцы не должны пользоваться правом на производство алкоголя «наравне с помещиками», поскольку в этом случае, «по пристрастию сих людей к единому предмету винного промысла», они будут заниматься в своих владениях только винокурением, а это не соответствует декларируемому комитетом поощрению еврейской промышленности [654] . Губернаторы поддержали также содержавшиеся в «представлениях» киевского [655] и минского [656] кагалов выпады против владельцев местечек – польских магнатов, притеснявших проживавших на их землях евреев [657] , а минский губернатор Карнеев высказался против выселения евреев из сельской местности [658] . Таким образом, по крайней мере «мнения» минского и киевского кагалов были отвергнуты только при рассмотрении их в Первом еврейском комитете, а их содержание оказывается гораздо глубже и интереснее, чем это можно понять из доклада комитета.

Еще одним вариантом взаимодействия евреев с властью были частные инициативы отдельных евреев, формально не связанных ни обязательствами с общинами, ни назначением со стороны властей. При этом в некоторых случаях невозможно определить, имеем ли мы дело с частной инициативой или же с одним из видов еврейского представительства, рассмотренных выше. К таким случаям относится деятельность неоднократно упоминавшегося выше Ноткина в период работы Первого еврейского комитета. Учитывая его неопределенный статус по отношению к комитету, особенно примечательны его выступления как в традиционной роли влиятельного еврея, заступающегося за единоверцев перед своими высокими покровителями, так и в качестве автора проектов модернизации еврейского общества. Для первого варианта характерным примером является его письмо министру внутренних дел и председателю Еврейского комитета Кочубею 20 января 1803 г. Ходатайствуя по частному вопросу о небольшой группе проживавших в Смоленске евреев, которым грозила высылка из города, Ноткин призывал сжалиться над «сим несчастным народом» [659] в целом, что могло отражать как традиционное восприятие каждой отдельной еврейской общины как еврейского народа в миниатюре, так и обращение от имени еврейского населения к недавно учрежденному комитету. Очевидно также стремление Ноткина объяснить свое выступление от лица еврейского населения, при том что он не имел на это формальных полномочий. Риторическое оправдание Ноткиным своего выступления занимает в прошении гораздо больше места, чем собственно «практическая» часть. В прошении Ноткина примечательно также использование довольно частого для еврейских представителей риторического приема: якобы провозглашенной императором целью комитета, в действительности учрежденного для разработки ограничительного законодательства и, как сам же Ноткин отмечал ниже, вызывавшего серьезные опасения у евреев, объявляется повышение статуса еврейского населения [660] , т. е. желаемое выдается за действительное.

В апреле 1803 г. на рассмотрение комитета был препровожден некогда поданный Ноткиным Павлу I [661] проект «О переселении евреев колониями на плодородные степи для размножения там овец, земледелия и прочего, также заведения поблизости черноморских портов фабрик суконной, прядильной, канатной и парусной, на которых мастеровые люди были бы обучены из сего народа» [662] . Проект обнаруживает определенное сходство с более ранними документами, исходившими из еврейской среды. Так, вполне традиционными к тому времени выглядели и обвинение «бывшего польского правительства», принудившего евреев занять невыгодную экономическую нишу, сосредоточившись на питейном промысле и арендаторстве, «хотя при первобытном поселении их в Польше могли бы они распространить всюду торговли и завесть фабрики, подобно тому, как в других европейских государствах всему оному положено ими основание, и богатейшие народы, заимствуя в том, от них научились» [663] , и жалобы на преследование властями членов кагала «за недоимки бедных, самых нищих и увечных» [664] . Разорению состоятельных евреев способствовали и такие меры российского правительства, как выселение из деревень, установление двойной подати и запрет на торговлю во внутренних губерниях. Все эти ограничения следовало, по мнению Ноткина, отменить. Часть еврейских бедняков, которые «страшно размножаются, но к пропитанию своему способов не имеют» и за которых их состоятельные единоверцы «в несколько крат, а не двойную подать принуждены были платить», следовало отправить в Крым «снискивать хлеб и приятность жизни сельскими трудами» [665] . На то, что приобщение части евреев к земледелию воспринималось Ноткиным как вынужденная крайняя мера, указывает и предложение отправлять в земледельческие колонии за неуплату налогов и нарушение общественного спокойствия [666] . Таким образом, колонии воспринимаются как пенитенциарное учреждение.

Следующий проект, составленный Ноткиным специально для представления комитету в мае 1803 г., содержал более подробную и детальную программу преобразований. Повторялись упоминавшиеся выше сетования на притеснения со стороны польских магнатов и разорение. Далее следовала критика подготовленного комитетом проекта «Положения о евреях», во многом сходная с рассмотренными выше «мнениями» кагалов: указания на пагубные последствия выселения и запрета на «продажу питей» [667] . Отношение к идее приобщения евреев к земледелию было высказано в данном проекте более резко: «Сделать евреев [вероятно, в данном случае имеется в виду все еврейское население] земледельцами, по мнению моему, нелепо» [668] . Далее следуют широкие обобщения, свидетельствующие о знакомстве Ноткина с политическими идеями того времени: «Этого нужно было бы желать тогда, когда евреи составляли бы особенное гражданское тело», т. е. если бы существовало еврейское государство с присущими «нормально» организованному государству сословиями, в том числе земледельцами. В современной же автору проекта ситуации евреи «составляют одно совершенное политическое тело», т. е. обладают определенной социальной и культурной автономией в пределах нееврейского государства, а также занимают особую экономическую нишу («занимаются теми ремеслами, в которых другие не упражняются») [669] . Эти рассуждения ярко демонстрируют, как потребность объяснить власти структуру еврейского общества приводила к ее осмыслению элитой этого общества на новом идеологическом уровне.

Предложенный Ноткиным вариант реформы предполагал реорганизацию управления евреями, отчасти сходную с упоминавшимися выше предложениями Державина. Следовало «назначить для всех евреев, пребывающих в России, одного попечителя», своего рода «главного еврея», «который отстаивал бы во всех случаях и имел бы доступ к государю императору», а в каждой губернии учредить постоянно действующую «депутатскую комиссию» (или «депутацию») при губернаторе «для устроения дел еврейских в той губернии» [670] . Функции «депутатской комиссии» совпадают с функциями кагала, и, вероятнее всего, под этим названием Ноткин подразумевал несколько модернизированный кагал, включенный в систему российской администрации. В связи с проектируемым превращением членов кагала в правительственных чиновников следует рассматривать и предложение брать «способных евреев» «в государственную службу и награждать их по заслугам чинами» [671] . Проект Ноткина обнаруживает большие совпадения (иногда почти дословные) с проектом другого уроженца Могилева, также пытавшегося сочетать идеалы традиционной еврейской элиты с веяниями Просвещения, – Беньямина Шпеера, представленным в 1773 г. полоцкому губернатору, и с составленным при его активном участии «Уложением о кагалах». Должности «попечителя» в проекте Ноткина соответствует аналогичная должность в проекте Шпеера [672] . Предложению «Уложения» об учреждении «банков» (или «ломбардов») при кагалах для выдачи ссуд евреям [673] соответствует в проекте Ноткина учреждение аналогичных «ломбардов» «в каждой губернии» (вероятно, при кагалах или «депутатских комиссиях») [674] , а учреждению школ для детей бедняков при кагалах в проекте Шпеера и «Уложении» [675] – организация «депутатскими комиссиями» школ для обучения «еврейских детей, как богатых, так и бедных» европейским языкам в проекте Ноткина [676] . Совпадает также негативная характеристика современного авторам проектов состояния еврейского образования, требующего реформ: «Во всяком местечке школы для бедных заведены, но по несчастию упражняются в науках бесполезных» [677] в проекте Шпеера и «Евреи не радеют о воспитании детей своих и поручают оное кому случится» [678] в проекте Ноткина. В последнем случае констатируется неудовлетворительное состояние системы образования в целом, не только школ для детей бедняков (хедеров), но и образования, которое получали на дому дети состоятельных евреев. Проекты Ноткина в некоторых деталях обнаруживают совпадения и с проектами Якова Гирша, также проживавшего в Могилеве. Так, предложенный Гиршем Екатерине II и осуществленный по ее распоряжению проект «овечьего завода» для производства «европейской шерсти» [679] находит соответствие в проекте Ноткина, предполагавшего, что евреи в Крыму будут заниматься «размножением овец лучших пород» [680] . И в том и в другом случае предприятию приписывалась, помимо практической пользы, и символическая нагрузка: в то время как Гирш пытался включить свою инициативу в общероссийский экономический контекст, у Ноткина овцеводство связывалось с «подражанием» евреев «древним праотцам» [681] . Образовательная реформа, предложенная Гиршем в 1783 г. Комиссии об учреждении народных училищ, также была связана с перераспределением общинных доходов, европейскими языками и интеграцией [682] . Предложенная выше реконструкция возможной преемственности проектов, выдвигавшихся евреями, принадлежавшими к одной общине (могилевской), имевшими одинаковый социальный статус (крупное купечество) и связи как с российской администрацией, так и с кругом еврейских просветителей в Берлине, представляется более плодотворной, нежели интерпретация проектов Ноткина у американского исследователя Д. Фишмана, указывавшего на их связь с общими идеями М. Мендельсона и Х.В. Дома [683] . В то время как и для еврейского просветителя, и для либерально настроенного прусского чиновника интеграция евреев в окружающее общество была связана с исчезновением культурных различий и автономных общинных институтов, в проектах Шпеера, Ноткина и, в меньшей степени, Гирша прослеживается противоположная тенденция к усилению роли кагалов и традиционной элиты путем их модернизации и слияния с российской администрацией.

В числе проектов, «поданных в разные времена на высочайшее имя» и препровожденных Новосильцевым на рассмотрение комитета [684] , был проект «неизвестного еврея» [685] , который также можно отнести к числу частных инициатив ввиду отсутствия в источниках указаний на то, что «неизвестный еврей» был кем-то уполномочен. По мнению «неизвестного еврея», самым негативным фактором еврейской жизни было наличие «черты оседлости», в которой евреи «заключены» [686] . Автор проекта пытался доказать, что законодательные ограничения не только «до бесконечности отяготили участь бедного еврейского народа», но и невыгодны для государства: еврейские купцы из-за двойного налогообложения были вынуждены переходить либо из первой гильдии во вторую и третью, либо в мещанство, что привело к сокращению государственных доходов [687] , а преимущественное занятие евреев, «торговля, не имея свободного по пространству империи течения и будучи ограничена толико неравными, в отношении нынешней обширности ея, пределами, весьма много чрез сие теряет» [688] . Что же касается низших слоев еврейского общества, то налоги за них уплачивались кагалами еще до введения двойной подати, а после ее установления и выселения евреев из сельской местности они якобы полностью перешли на иждивение кагалов [689] . Отметим, что в тот период благотворительность сосредоточилась в основном в руках противостоявших кагалу хеврот, занимавшихся выдачей беспроцентных ссуд, обеспечением бедных невест приданым и т. п., так что в данном документе роль кагалов сильно преувеличена. Законодательные стеснения сказались также и на настроениях в еврейской среде: вся «нация сия от такового ограничения крайне унижена и обескуражена» [690] , что не может не вызвать опасений власти. «Неизвестный еврей» указывал также на противоречия в позиции правительства по отношению к евреям. Якобы стремясь к их унификации с остальными подданными, оно ограничило их чертой оседлости, где евреи лишены «случаев видеть и познавать, что только есть в Отечестве изящного во вкусе, науках, художествах, рукоделиях и благонравного образа мыслей и воспитания, дабы всему тому подражать к усовершенствованию себя в нравственности и искусствах» [691] . Озабоченное только «снискиванием пропитания», загнанное в тесные рамки черты оседлости, страдающее от враждебного отношения властей и местных жителей, еврейское население замыкается в себе и, таким образом, «далеко и нечувствительно отдаляется от той цели, с каковою премудрая Екатерина… сей народ в числе прочих усыновила» [692] . Примечательно, что, как и в упоминавшемся выше прошении поверенного евреев Каменец-Подольска Ицки Гельмановича, Екатерине II, установившей черту оседлости и двойную подать, приписывается особая благосклонность к евреям и стремление повысить их статус. Апелляция к памяти Екатерины II, возможно, свидетельствует в пользу датировки проекта «неизвестного еврея» началом царствования Александра I, отмеченным культивированием памяти императрицы (не соответствовавшим, впрочем, личному отношению к ней внука). Заслуживает также внимания сочетание ориентации на европейские культурные ценности с апологией традиционного общинного института – кагала, являвшегося, как принято считать, постоянным объектом критики со стороны «просвещенных» евреев. Вероятно, проект сохранился не полностью, поскольку отсутствует обычная для такого рода документов рекомендательная часть, в которой, вероятнее всего, содержались предложения отмены черты оседлости и двойной подати.

Другой анонимный проект был представлен в 1809 г. министру внутренних дел А.Б. Куракину, высоко оценившему эти «замечания одного из евреев, имеющего хорошее сведение [осведомленность] о своей нации, на обычаи и поправление состояния сего народа» [693] . Вероятно, министру импонировала содержавшаяся в описательной части проекта резкая критика еврейского общества, коррелировавшая с обвинениями, выдвигавшимися в адрес евреев представителями российской администрации. Анонимный еврей стремился объяснить власти специфическую стратификацию еврейского общества, основанную на иерархической шкале ценностей, предполагающей единую норму поведения: «Все почти преимущества чести и доверия между ними заключаются единственно в строгом исполнении обрядов и введенных толкователями веры обычаев» [694] . При этом, по мнению автора проекта, внутри еврейского общества уже проявлялась тенденция к «секуляризации»: «Многие не почитают священными бесчисленные обряды и правила, произвольно введенные, удаляющие евреев от других народов, отвлекающие внимание от всего полезного, отдающие народ в рабство предрассудков, отнимающие по своей многочисленности б'oльшую часть времени» и, что было наиболее весомо для адресата проекта, «лишающие евреев удобности быть хорошими гражданами» [695] . Осознавшие все эти недостатки евреи тем не менее «строго исполняют все предписания, чтобы вступить в выгодный брак» и «не потерять в обществе доброго имени и доверия» [696] . Под «доверием» в записке, очевидно, подразумевается кредит, основа еврейской экономики того периода. В отличие от упоминавшихся выше еврейских проектов и записок, внимание автора было сосредоточено на средних и низших слоях еврейского общества. Ранние браки, представлявшие собою «сильнейшую препону к отвлечению евреев от тех закоренелых обычаев и дел, коими они навлекают на себя всеобщее негодование, и бывают вредны себе и другим» [697] , приводили к тому, что находившиеся долгое время на содержании тестя молодые люди, занимавшиеся только традиционной еврейской наукой, поставленные перед необходимостью зарабатывать на жизнь себе и своим многочисленным семействам, обращались к винным промыслам и мелочной торговле. Те, у кого еще оставались деньги, становились ростовщиками, лишившиеся средств к существованию – «народными учителями» (меламедами), от которых дети «перенимали лишь невежество и неопрятность» [698] . Мальчики из среды ремесленников после женитьбы прекращали обучение ремеслу и начинали работать, что приводило к производству некачественной продукции [699] . Анонимный автор, кажется в соответствии с действительным положением вещей, отмечал и единственную возможность повышения социального статуса, теоретически существовавшую для выходца из низов: через изучение священных текстов. В принципе сведущий в Талмуде молодой человек мог рассчитывать на выгодную партию или финансовую поддержку кагала, однако хедер, где учились дети бедняков, фактически не предоставлял возможности получить хорошее образование. Тем не менее стремление возвыситься таким образом стало «главнейшею мечтою» многих евреев [700] . «Один из евреев» отмечал также, что культурные и институциональные изменения, предполагавшиеся «Положением» 1804 г., фактически не затронули еврейское общество, «дух в народе остался прежний» [701] .

Для исправления всех этих недостатков, по мнению анонимного еврея, надо было назначить для всех евреев «попечителя» из числа государственных чиновников, «приобща к нему в помощь… хорошего поведения евреев» [702] . Учитывая, что в описательной части проекта автор жестко критиковал еврейских депутатов при Первом еврейском комитете, не способных говорить на языке власти и приверженных «суевериям и страстям» [703] , под «хорошего поведения евреями» подразумевались лица, более пригодные для того, чтобы стать агентами правительства. В то время как в случае с депутатами при Первом еврейском комитете предоставление самим евреям права делегирования своих представителей привело к провалу сотрудничества еврейских представителей с властью, здесь, вероятно, следовало провести более тщательный отбор. Следовало также «уничтожить» власть раввинов и учредить «частные духовные управы для евреев» [704] . Примечательно, что в записку о проекте «одного из евреев», представленную Куракиным на рассмотрение Государственного совета, не вошли дальнейшие предложения по управлению религиозной жизнью евреев: над «духовными управами» следовало поставить «высшее духовное судилище», которое должно было отменять устаревшие религиозные правила и вводить новые в соответствии с условиями времени [705] . Эта часть проекта, казалось, слишком явно напоминала о наполеоновском Синедрионе. В действительности она была, скорее всего, связана с веяниями зарождавшегося тогда в германских землях реформистского иудаизма. Сторонники реформы были озабочены тем, чтобы найти (или создать) авторитетный религиозный институт, который, опираясь на поддержку общины, мог бы санкционировать реформу иудаизма. По этой причине они с воодушевлением восприняли созыв Синедриона в Париже, предоставлявший такого рода прецедент [706] . Возвращаясь к проекту «одного из евреев», следует добавить, что Государственный совет, вопреки предложениям Куракина, отказался выносить какие-либо суждения по проекту и постановил передать его в Третий еврейский комитет «как бумагу, нужную сему комитету при соображении всех дел, касающихся до благоустройства евреев» [707] .

Период с 1801 по 1812 г. ознаменовался также возникновением первой еврейской общинной организации в Санкт-Петербурге и попытками интеграции отдельных евреев в различные сферы социальной и культурной жизни столицы. Идеи, высказывавшиеся большинством упоминавшихся выше еврейских представителей, «петербургские евреи» пытались реализовать на практике, что вызывало неоднозначную реакцию российского общества.

Начало XIX в. ознаменовалось переселением определенного количества евреев в столицу империи, Санкт-Петербург, где они селились вопреки существовавшим законодательным ограничениям, чаще всего нелегально. По этой причине определение численности евреев, проживавших в тот период в Санкт-Петербурге, представляется крайне затруднительным, если не невозможным. Во всяком случае, они к тому времени стали заметной группой населения столицы. На большое количество «происков здесь сплетающих евреев» сетовал в своей записке о евреях 9 июня 1802 г. министр коммерции Н.П. Румянцев [708] . Отметим, что во всеподданнейшем докладе Сената 7 апреля 1802 г. рекомендовалось ограничить количество поводов, по которым евреи могли приезжать в столицу: «Доправление старых долгов, хождение по тяжебным делам и для общественных их нужд» [709] . Последнее придавало дополнительную привлекательность посту еврейского депутата или поверенного, дававшему легальную возможность проживания в Петербурге.

Примечательный эпизод, связанный с еврейским поверенным, отразился в записках управляющего канцелярией петербургского военного губернатора В.Н. Геттуна. Однажды осенним утром 1802 г. в кабинет петербургского генерал-губернатора фельдмаршала М.Ф. Каменского «входит жид и подает просьбу», касающуюся расследования дела об убийстве одного еврея в Петербурге. Выяснилось, что проситель является не родственником убитого, а «поверенным» по различным делам петербургских евреев. «О! Когда так, то ты должен знать порядок и законы», – обратился к нему губернатор и пояснил, что поскольку «гражданской частью не управляет», то и просьба еврейского поверенного находится вне его компетенции. Еврей, однако, настаивал на своем. После того как выяснилось, что дело давно передано из полиции в петербургский надворный суд, Каменский пришел в ярость: «“Как же ты смел лгать и заставить меня тратить напрасно время, нужное для важнейших дел?” Жид что-то буркнул, а фельдмаршал схватил его за бороду и ну его бороду драть надвое через колено. Жид закричал не своим голосом и, как-то вывернувшись, побежал опрометью, оставив и просьбу, и шубу свою, которую выбросили в коридор» [710] . Следует отметить, что для мемуариста этот эпизод являлся одним из ряда «случаев достопримечательнейших», характеризовавших самодурство Каменского, и такое обращение с еврейскими представителями представлялось выходившим за рамки привычных норм. При этом пострадавший от вспыльчивости фельдмаршала еврей обрисован в полном соответствии со сложившимся ко времени написания мемуаров литературным каноном описания евреев.