Чтение онлайн

Великолепный старец выверенной неторопливой походкой двинулся к входной двери. Оба гостя шагнули за ним, но строгий человек остановился. Медленно развернулся. Смерил Фирса взглядом бразилианского питона и, не меняя тона, обратился к расследователю:

– Предполагается участие… – он замолчал, давая возможность почувствовать, сколь важен его вопрос, – … слуг?

– Это мой помощник Татион Ренеевич Фирс, – пробормотал, невольно ощутив себя в чём-то виноватым, Ронислав Вакулович.

Мажордом, не меняя выражения лица, слегка поклонился:

– Следуйте за мной, господа.

Они пересекли обшитую красным деревом переднюю и вошли в крытую веранду, огибавшую здание. Стены здесь плотно, в несколько рядов укрывали картины. На Вийта взирали бесконечные ряды собак, лошадей, детей и единорогов.

– Сколько полотен! – восхитился доследчик.

За столом, в окружении ароматов кофе и коньяка, сидело несколько человек.

Вызнавальщик и его верный друг сняли форменные фуражки.

– Полицейский сыскной надзиратель барон фон Вийт к его превосходительству графу Мйончинскому со служебным документом! – огласил мажордом. И добавил после едва заметной паузы: – В сопровождении помощника!

– О, Ронислав Вакулович, я так рад наконец познакомиться с вами! – вскочил один из сидевших за столом, круглый, потеющий мужчина с байроновской причёской вокруг глубокой залысины. Он бросился к детективу и принялся трясти его руку. – Вы оказали столь великую услугу нашему сыну! Прошу к нам, прошу, князь!

– Благодарю, ваше превосходительство, – с чёткостью военного кивнул сыщик. – Увы, я не князь. Будучи младшим из сыновей, я не имею прав на природный титул батюшки. Он потому и даровал мне баронство Вийт.

– Да, я слышал, – быстро закивал Мйончинский. – Слышал! Четырнадцать сыновей от трёх браков! Четырнадцать! Что было благом ещё совсем недавно, в наши времена превратилось в… – он замялся, – … с точки зрения… э-э-э… – тут граф совершенно потерялся, – … наследства, ну вы понимаете… превратилось в… э-э-э…

– … ответственность! – подсказала графиня и, повернув голову к следователю, благосклонно улыбнулась ему сквозь боа из страусиных перьев: – Но вы вознаграждены талантом, которому нет равных! – она указала на место за столом напротив себя. – Присаживайтесь, барон!

Один из слуг беззвучно отодвинул стул, и Вийт сел. Перед следователем тут же появилась рюмка чего-то прозрачного, коричневого.

– Вы до сих пор полицейский? – сухо проскрипела графиня-мать, прямая, как гвоздь, старуха. – Но ведь прошёл уже месяц! – в тонких пальцах матриарха жил своей жизнью длиннющий янтарный мундштук с дымящейся элегантной сигареткой.

– Полицейский, но какой полицейский! – мягко возразила госпожа Мйончинская. – Мы вам так благодарны за помощь Адаму-Каетану! Газеты пишут, что вы, барон, гений!

– Вряд ли они уточняли в книгах значение этого слова! – скромно потупил взгляд вызнавальщик. Потом, спохватившись, взял заключение Вычислителя у стоявшего за спинкой стула Фирса. – Вот результаты, которые вы ждёте, ваше превосходительство.

Вновь из ниоткуда вынырнул мажордом. Вийт положил документ на подставленный серебряный поднос. Строгий человек с достоинством обошёл весь стол и склонился перед графом.

– Благодарю, благодарю! – быстро закивал Пётр-Михаил Саулович. Он пробежал глазами первую страницу, пролистал остальные и отбросил бумаги господину средних лет с чёрными волнистыми волосами до плеч: – Как и ожидалось! Подлинник!

– Да, но я это говорил и без всех этих шестерёнок, – скривился тот. Просмотрел документ и повернулся к доследчику. – Я Флегий Яросвитович Станимирский, знаток средневековых рукописей. Может, слышали? – мужчина подождал мгновение, но Вийт молчал, и тогда учёный указал на ещё одного господина за столом. – А это Павел Иванович Тарасюк, специалист в области живописи…

– … И с-сам немножко художник, – смутившись, закончил фразу тот. Он говорил тихо, шепеляво, тонким голосом, слегка заикаясь.

Вийт кивнул.

Павел Иванович покраснел, заворочался, достал очки, водрузил их на нос в дополнение к уже сидевшей там паре. Вооружившись этой сложной конструкцией, он несмело, оглядываясь на Станимирского, потянулся к полицейскому заключению.

– Сомнений нет даже у бездушной машины!.. – обладатель коллекции оптических линз возил носом по строчкам документа.

– Но, барон! – нетерпеливо прервал художника граф. – Ведь есть причина, по которой эти бумаги привёз нам не посыльный, а сыщик! И какой сыщик!

– Мне было приятно доставить вам это заключение лично, – поднял бровь Ронислав Вакулович.

– Я так и понял… – забормотал граф Мйончинский. – Я так и понял… – Он посмотрел на жену и добавил: – Только не говори, что ты говорила!

– А я и не собиралась говорить, что я говорила!.. – буркнула та.

– Мы послали за манускриптом, – игнорируя сына с невесткой, уверенно проскрипела графиня-мать и перевела свой орлиный взор на Флегия Яросвитовича. В галерее будто наточенная сталь сверкнула.

Станимирский содрогнулся, засуетился.

– Судя по всему, вы, барон, уже знаете, что речь идёт о старинном манускрипте, – быстро заговорил специалист по средневековым рукописям. – Это патерик инока Феоктиста 1226 года в списке 1462 года крилошанина Касияна. Антверпенский букинист Ганс Краус договорился о покупке этой уникальной книги за четыре с половиной тысячи…

Вийт невольно вздрогнул и уже внимательней посмотрел на господина Станимирского.

– Теперь вы понимаете, почему здесь собралась вся семья? – спросила, улыбнувшись, хозяйка дома. – Помимо, конечно, удовольствия приветствовать у себя столь значительного для нашего дома человека! Загадочный манускрипт, полутысячелетняя тайна, столь несоразмерная сумма – конечно, всем интересно!

– Да, столько наличности заплатить мало кто готов, – кивнул Флегий Яросвитович, – поэтому Краус и прибыл сюда. Договорённость такова: манускрипт будет принадлежать графу, а букинист на один год получит неограниченный доступ к рукописи для её изучения. Честь публикации будет разделена поровну. Голландец предоставил оригинал договора с владельцем и письменные заключения лучших европейских специалистов – всё перепроверено нами по паровому телеграфу!..

* * *

В галерею вошёл высокий сухопарый мужчина образцовой антверпенской наружности. Это, конечно, был сам букинист Ганс Краус.