Чтение онлайн

Бориса и Глеба, то для сатиры места вообще не останется…

— Ну, насчёт Веры и Надежды — это религиозное… Мы же атеисты…

— Уже легче! — обрадовался Костя. — Вы знаете, я всегда за то, чтобы показывать достижения. Но и без юмора, без сатиры не обойтись. Все здоровые люди смеются, не смеются только нездоровые или те, кто боится смеха…

Чаевых предупреждающе постучал карандашом по столу.

— Так вот: листочки ваши с карикатурками всё равно надо будет снять, иначе не то представление у гостей получится. В чёрном свете увидят… А очернение — знаете что такое?

Итак, Чаевых поручено «заняться вопросом сатиры», «курировать юмор».

Ох, сколько до него кураторов было! С Чаевых их роднит то, что у них на столе тоже лежала тетрадочка и против сатиры они всегда имели тот же неотразимый аргумент: «очернение». Стоило написать сатирику рассказ о нехорошем трубочисте, как они гневались: «Очернил всех советских трубочистов!» И на рассказ о халтурщике сапожнике они набрасывались: «Загуталинил славных тружеников обувной промышленности». И мимо выступления о нечестном милиционере не проходили: «Освистал всю милицию».

Либеральнее они относились к юмору. Но смеха как такового не любили. Они были за улыбку, причём не за какую-нибудь такую беспочвенную улыбку, а за «улыбку с нагрузкой».

Чаевых же и улыбаться не умеет. Впрочем, если бы и умел — ему сейчас не до этого.

… Заместитель директора звонил по телефону:

— Отдел снабжения? Иванцова! Иванцов, на Магнитогорский поехали отливать скульптуру? Что? Ждёте одно— трубненской руды? Да вы дети. Не наивничайте. Неважно, из какой руды: важен символ!

— Механика мне! Синицын? Сними экскаватор с карьера и пошли к берёзовой роще — пруд копать.

— Пекарня? Передайте Михаеву, чтобы завтра к утру испекли экспериментальный образец хлеба-соли. Что? Арестовали Михаева? Проворовался, говорите? Ай-яй-яй!

Ромашкин покидать кабинет заместителя директора не торопился.

— Ну, что? — спросил Чаевых. — Разве вам но ясно? Карикатурки надо снять! А вместо них поносим плакатики. Знаете, такие: мужчины, женщины, дети, старики и все с поднятыми руками: «Давай!», «Даёшь!», «Дадим!»

— Эго хорошо, согласился Ромашкин. Давая! Валяй! Карикатуры-снимайте. Посылайте люден я снимайте, раз такое указание. Мы этого делать по будем.

— Добро, — сказал Чаевых. Пошлю, снимут. Только вы ничего нового не вешайте. Есть у вас новое?

— Разумеется. Рисунки Орликова, стихи Сапрыкина.

— Так вы принесите эту карикатурку мне, пусть у меня пока полежит… Кстати, про что она?

— Всё про то же, товарищ Чаевых. Про общежития. Пятьдесят человек умываются из-под одного крана. А всем на работу в одно время. Собирались поставить ещё несколько раковин, но так ничего и не сделали. Это правильное отношение к народу?

— Гм-гм… Как сказал товарищ Росомахин, вышли мы все из народа…

— Совершенно справедливо, — подтвердил Ромашкин. — У нас не из народа вышли только двое: граф Алексей Толстой и граф Игнатьев. Первый — писатель, второй — военный. Но выйти из народа — это ещё не всё. Надо в народ вернуться.

— Что-о-о? — переспросил Чаевых. Рука ого схватилась за тетрадочку. Видимо, он хотел что-то записать. — Вы, знаете, тако-ое говорите…

Ромашкин беспечно ответил:

— Что слышал, то и говорю. Пойдёшь в карьер или на стройку — всего наслушаешься…

Чаевых насторожился:

— И про меня что-нибудь говорят?

— Говорят.

— А конкретно — что?

— Говорят, например, что ваша линия расходится с линией партии…

— Как расходится? Кто сказал?

— Все говорят, многие.

— А вы можете объяснить, почему говорят? — с тревогой в голосе спросил Чаевых.

— Может быть, и смогу. Я подробно но выспрашивал, но догадываюсь. Линия партии: «Всё для человека!»

Партия и о жилищном строительство заботится, и о яслях, и о школах, и о детских садах. И средства на всё это даются. А у нас на руднике денег на строительство домов освоили мало. Построили общежитие, а открыли в нём Дом техники. А сколько людям воевать пришлось, чтобы воду в новые ясли дали? Воду дали, а ясли но открывают — хотят к приезду комиссии приурочить. А папаши и мамаши раздражаются. И со столовыми беда. Был бы один случай — туда-сюда. По их много. Вот и выходит вроде — линия. А кто ад весь быт отвечает, кто, как вы говорите, курирует этот вопрос? Чаевых. Стало быть, его линия расходится. Может быть, я не так объяснил, но я могу только догадываться, — скромно закончил Ромашкин.

Тетрадочка в кожаных корочках выпала из рук Чаевых. Лысина его покрылась испариной. И вдруг Ромашкин увидел тлаза Чаевых, он не видел их никогда: щёлочки раздвинулись — и из них выглянули два мутных дрожащих шарика.

28 августа. Итак, — пш-ш-ш-бах! — однотрубненский «Фитиль» в работе. Автор сценария — Вилли Сапрыкин, операторы Ромашкин и самодеятельный карикатурист в отставке Орликов, постановщик — Росомахин, ассистент постановщика Сусанна Сударченко, текст читает Боярский, музыка — народная. Фильм — служебного назначения.

У нас «кармане уже несколько кадров: «Актиния идёт добровольно сдаваться местным властям», «Бригантина» поднимает паруса» (переименование пивной в «Бригантину». Всё, что в ней сделали нового, — это повесили матерчатые «паруса», которые надуваются от ветра. Буфетчица доверительно сказала, что к прибытию комиссии завезут раков).

Отсняли также заброшенную узкоколейную дорогу на болоте.

29 августа. Отныне я инвалид «Фитиля». Произошло то, что сценарием совсем не предусмотрено.

Работал во вторую смену, с утра был свободен. Пошёл снимать дорогу «Васька, жми до отвала!», а потом автомобильное кладбище.

Сторожа Пантелея поначалу не было видно, но вдруг он вырос словно из земли.

«Стой, — говорит, — зачем пришёл? Аккумуляторы спереть решил? Или рессоры?»

Я: «Водил, мол, раньше самосвал минского завода. Пришёл посмотреть, как он, мой сердешный, выглядит».

А Пантелей: «Хватит дурака валять. Если что взять хочешь, так не охмуряй старика, Честно скажи. И отблагодари, если разрешу. А то иди отседова».

Я: «А как отблагодарить? Спасибо сказать?»

Пантелей пощёлкал пальцами но своему кадыку и разъяснил: «Чекушку поставить можешь, ежели не жадный? А ежели добрый, то и больше. Тут один на днях приходил… какой-то аксельратор или генератор нужен ему был. Так знаешь, что поставил? На свет посмотришь — как чай, а выпьешь — вроде водка. И на бутылке — три звезды, как у старшего лейтенанта…»

«Чая» у меня с собой не было, и за колючую проволоку к машинам я не полез. Просто пошёл вдоль изгороди, и всё. А Пантелей увидел у меня киноаппарат да как заорёт: «Ты, наверно, шпион заграничный! Стой! Стрелять буду!» И шарахнул по мне солью из своего ружья. Ох, и жжёт!

Хорошо, что собака пантелеевская была привязана.

Утёк я вовремя. Услышав выстрелы и свистки, вскоре приехал на мотоцикле старший лейтенант милиции.

5 сентября. Костя взял в своём отделе отпуск на два дня. Написал: «По семейным обстоятельствам: вернулась жена, которую долго не видел».