Сюжеты Ельцинской эпохи
Шрифт:
Совершенно очевидно, что СССР развалился не от гонки вооружений, а от резинки типа «бабль-гам», от красоты джинсов «Ливайс», от замечательных песен ансамбля «Битлз». Советские идеологи не смогли ничего противопоставить ни бабль-гаму, ни битлам, ни ливайсам.
Нечто подобное — как и положено, в форме фарса — повторяется в последние годы. Только если раньше поклонились Западу, что выражалось в большом количестве американизмов и прочих романо-германских заимствований, то теперь агентами влияния оказываются слова «Ичкерия», «Хальмг-Тангч», «Тыва» и т. д. Возможно, это тоже проявление каких-то массовых комплексов российской интеллигенции: как бы испытывая вину за империализм прошлого, россияне готовы делать культурные уступки в межнациональном общении и коверкать родной язык.
Казалось бы, пустяк: ну, участились случаи употребления нерусских самоназваний, ну, участились случаи употребления предложно-падежных форм, учитывающих инокультурные претензии… Все это незаметно простому наблюдению. Но в массе своей эти маленькие культурные влияния сковывают морально-волевой потенциал новой российской государственности.
Плохо не то, что эти влияния есть. Они и должны быть. Плохо то, что россиянам не всегда хватает гражданской воли воспротивиться этим влияниям. <…>
Возможно, наши дидактические светила, опираясь на тезис об изменении языка в соответствии с социальными реалиями, скоро окончательно признают: правильно говорить «в Украине», а не «на Украине». Видимо, вариант «на Украине» будет признан простонародным, а «в Украине» — литературным, то есть образцовым. Однако, может быть, здесь стоит руководствоваться не только лингвистическими, но и патриотическими соображениями? Право же, «простонародный» вариант в данном случае лучше, потому что «простой народ», который имеется в виду, — это народ, родивший русский язык.
Дикторы центрального телевидения, кстати, болезнью заимствований давно переболели. Было время при Горбачеве, они тоже упражнялись в произношении «Молдова» и «Кыргызстан». Но сейчас среди профессионалов существует негласная конвенция: говорим по-русски. Пару лет назад в связи с той самой «Беларусью», заполонившей нашу речь, корректоры «Города N» провели производственное совещание и постановили: пишем по-русски — «Белоруссия».
Конечно, в случае с «Тринидад и Тобаго» не отвертишься, придется пользоваться туземным названием, но если есть эквивалентные русские названия, то пусть они охраняют в наших статьях нашу великую культуру.
Будущее России зависит вовсе не от собираемости налогов. Приметы возрождения России будут следующие. <…> Российские хоккеисты будут, стиснув оставшиеся зубы, громить соперника затем и только затем, чтобы над пьедесталом выше всех взвился флаг нашей Родины. Жалостливая российская интеллигенция пожалеет родную культуру, а не чужую, и выступит в защиту родного языка так же горячо, как она выступает порой против статей, подобных этой. Журналисты, политики, а вслед за ними и все русскоязычные россияне станут говорить «Белоруссия», «Киргизия», «Тува»… И вот сразу после этого, на следующий день, самым великолепным образом начнут собираться налоги.
А белорусов мы все равно любим. Потому что — а как же их не любить? [24]
Июнь 1997 года.
Как я стал депутатом
Опыт журналиста, избранного в городскую Думу. 1997 г
В 1996 году в «Городе N» вышло интервью с Зюгановым. В родном университете пошли слухи о том, что «Город N» продался коммунистам. А в местной газете появилась статья с заголовком типа: «Отчего покраснел „Город N“?» Имелось в виду, что «Город N», предчувствуя приход коммунистов к власти (тогда о такой возможности много говорили), заблаговременно дружится с будущим начальством. Потом были выборы Ельцина и подозрения в продажности Ельцину. Потом были выборы губернатора и подозрения в продажности Чубу и Иванченко поочередно.
…В начале перестройки со свободной прессой были связаны большие ожидания — ожидания перемен к лучшему. Перемены к лучшему не наступили, возникшая обида распространилась и на прессу. Тотальная вера в силу печатного слова сменилась такой же верой в его продажность. Конечно, у этого феномена были и другие причины (о них — в статье «Вражда и дружба журналистов с рекламщиками»), но факт остается фактом — к середине 1990-х журналистику стали воспринимать как инструмент влияния неких сил, стоящих «за» журналистами.
В 1996 году, во время выборов президента, губернатора, мэра убежденность читателей, что любая статья «заказана», создавала очень некомфортные условия для политической журналистики. После губернаторских выборов я решил, что лучше уж обрести какой-то явный политический статус, чем все время выслушивать глупые и пустые намеки на некую «ангажированность».
Так я оказался в ростовском «Яблоке», со многими представителями которого еще с начала 1990-х годов поддерживал приятельские отношения. Спустя полгода был избран в городскую Думу — обкатал на себе кое-какие пиаровские наработки.
…Древний египтянин, описывая бунт рабов, писал: «Толпа вошла в храм, и тайны храма лежали открыто». Да, власть всегда сакральна, ее таинства должны быть сокрыты от народа. В этом смысле журналист во власти — явление чужеродное. Но на самом деле чем больше о власти знаешь, тем меньше об этом пишешь. Раньше от незнания рождались версии, складывающиеся из наблюдаемых разрозненных фрагментов и догадок. И это было увлекательно. Теперь многие тайны власти известны непосредственно. Коллеги в редакции говорят, что про городские власти мы стали писать меньше, и уж тем более — меньше критических статей.
Есть, есть такой эффект: личные отношения с героями публикаций, а тем паче личное участие, сковывают журналиста, если только он не бунтарь или провокатор. Такой вот побочный эффект обретения «явного политического статуса». Тем не менее, надеюсь, я все-таки остаюсь журналистом.
24
Еще интересная деталь в развитие темы «речевого низкопоклонничества». Когда готовил статью к публикации и прогнал через программу орфографической проверки, то обнаружил, что компьютер не знает слов «Тыва», «Хальмг-Тангч». Однако его уже научили словам «Кыргызстан», «Молдова», «Беларусь». Видимо, словарный запас орфографической программы была набран после первой — эсэнгэшной — атаки на русский язык. А ведь лет десять назад компьютер подчеркнул бы слово «Беларусь» как неправильно написанное.
Что же будут считать русским языком орфографические программы следующего поколения?
Суматоха предвыборной кампании осталась позади, пришло время осмыслить полученные знания и ощущения. Интересная для журналиста возможность — влезть в шкуру кандидата, потом вывернуть эту шкуру и показать всем.
Явлинский, конечно, интересный политик, но он как-то слишком далек, чтобы идти к нему из-за его интересности. Главная привлекательная черта в «Яблоке» — это команда ростовских яблочников во главе с Емельяновым. Молодые, образованные, интересные, разносторонние и прагматичные. Это приятно выделяет наших яблочников на фоне остального ростовского политического мухоморья.
Так я написал в «Городе N» со слов менеджера «Яблока» Марии Негодаевой. Кандидат капризен, нерешителен, изменчив, вертится перед зеркалом…
А потом я сам попался на том, про что написал. Мне стали указывать на то, что я капризничаю, никак не могу определиться с округом. Из двух предложенных мне партией округов у каждого были свои плюсы и минусы, хотелось, чтобы кто-то решил за меня. Емельянов вглядывался в мое лицо и говорил: «Андрей, что-то ты настроен не так, как надо». Приходилось натуженно казаться бодрячком: мол, «порву всех».
Пик «беременности» пришелся на время перед первой встречей с избирателями. Идти в народ очень страшно. Очень не хотелось туда идти.
Первая встреча состоялась сразу после майских праздников в районе эмпилсовского бассейна. Собралось человек тридцать (как потом оказалось, это очень много). Завалили меня вопросами, жалобами, пришлось отдуваться за Ельцина, Чуба, Чернышева, Шахрая и Хавьера Солану, хотя с последним я даже не знаком. Но все ж таки народ отнесся хорошо: поругав, признали, что я пока ни в чем не виноват, а что молодой и образованный — так это хорошо. Спасибо этим людям, расстались мы друзьями, они вселили в меня уверенность, помогли найти ключевые фразы.
До этого я много общался с властями предержащими и не общался с народом. И вот когда походил по избирателям, то на себе ощутил, насколько велика пропасть между народом и властью. Пропасть, до краев наполненная ненавистью.
Как может власть жить в стране, где ее так ненавидят? Большие боссы общаются только с подчиненными или с «организованным» народом и абсолютно не знают, как к ним относятся люди из самой народной гущи. В первые дни хождения в народ столько дурной энергии вылилось на меня, что я, несмотря на журналистский цинизм, стал плохо засыпать.
Но в конце концов я понял, что ненависть социальных низов — такой же плохой политический ориентир, как высокомерие и социальная слепота наших князьков.
В народе очень много людей, озлобленных по причинам скорее психопатического, чем социального характера. Почти на каждую встречу приходила какая-нибудь особо озлобленная избирательница, как правило женщина в возрасте, как правило опаздывала. Я стал таких узнавать. Она подойдет, громко спросит, что происходит, послушает меня пару минут с недоверием, потом (характерный симптом) в глазах ее появляется красная пелена, и она начинает кричать, что все мафия, и я мафия и сволочь и т. д. Если кто-то из умеренных старушек пытается ее образумить, она посылает товарку на три буквы (буквально).