Чтение онлайн

— Что ты, Катя! За жизнь-то во многих местах довелось мне побывать! — Катя думала, что Лукьянов начнет перечислять эти места, но он жадно курнул и замолчал.

— А вы, оказывается, и рыбалкой занимаетесь, Степан Димитрич. На стене препотешная фотография у вас висит. Та щука небось пуда два весила? — Кате не терпелось, и она упорно направляла разговор в нужное ей русло.

— Не взвешивали, Катя, эту щуку. Но была огромная, чуть не с меня ростом, — усмехнулся Лукьянов. — Водятся такие великаны по таежным рекам, в омутах и курьях. На жерлицу с живцом берутся. В сеть или невод их не возьмешь. Всю дель исполосуют, наделают «проломов» и сами уйдут, и всю рыбу выпустят… А с жерлицы тоже взять ее, холеру, не просто. С берега потянешь — сорвется с крючка или бечеву оборвет… С обласка берем. Подтягиваешь ее по воде к борту, а сам багор наготове держишь… Чуть голова покажется — бей точно в лоб. А пропалишь или ударишь слабо — выкупает, язва, перевернет обласок, как ореховую скорлупку… — Лукьянов готов был и дальше рассказывать о тайнах лова больших щук, но Катя прервала его:

— А на рыбалке у вас тоже артель, как и на охоте? Там, на снимке, ваши артельские?

— Какие там артельские! И не рыбаки это и не охотники, Катя. Совсем это другие люди, — с некоторой долей таинственности в голосе сказал Лукьянов и многозначительно умолк.

— А, поняла! Должно быть, ссыльные, — поспешила Катя.

— И опять же нет. Ученые это люди, Катя! — Гордость послышалась в голосе Лукьянова. — Тот, что с бородой, — профессор, Венедикт Петрович Лихачев прозывают его. А молодой — его племянник, студент Акимов Иван Иванович. А звал я его просто Ваней, сам он велел мне не навеличивать его. Молод, дескать, я для этого. Но скажу тебе, Катюша, хоть он и молод, а в своем деле горазд был. Бывалоча, схватятся они с профессором в споре, аж страх берет. Оба тычут пальцами в карты или в книги, доказывают друг другу… Нашему-то брату, неучу, конешно, их разговор — секрет за семью печатями, а все ж и у нас голова на плечах.

— Ой, интересно-то как, Степан Димитрич! Расскажите, пожалуйста, расскажите! — Катя будто вспыхнула вся, заблестели ее глаза, загорелось возбуждением лицо, придвинулась поближе к Лукьянову. Ее жгучее любопытство словно опалило Степана Димитриевича. Он подался всем корпусом навстречу девушке, загасил цигарку, приткнув ее к подоконнику.

— Про это, Катюша, про все за день не расскажешь. — Лукьянов повеселел, приосанился, хлопнул широкой ладошкой о стол.

— Одним словом, хорошая жизнь была у меня. Лучше тех лет не было.

— А с чего началось? — вставила Катя, опасливо косясь на дверь. Не приведи господи, если встанет сейчас Маша, придет сюда к ним и нарушит их беседу, которая только-только завязалась.

— А началось так: смотрю как-то, по весне это было, подъезжает вот к этим воротам подвода. Кинул я глаза, опознал сразу: упряжь, конь, да и телега не крестьянския, из города, видать, кто-то припожаловал. Выхожу во двор, а встречь мне идет крупный человек, годов не молодых, но еще крепкий весь, на ногах твердый, борода до груди, глаза круглые, зоркие. При шляпе он, в длинном брезентовом дождевике. Поздоровкались. Он спрашивает: «Лукьянов Степан Димитриевич?» Он, говорю, самый. Провел я его в дом, усадил. Так и так, говорит. Профессор я, Лихачев Венедикт Петрович, из Томского университета. Простор сибирский для науки познаю. Исколесил, говорит, вдоль и поперек горную местность, теперь вот на равнину вышел. Собираюсь обойти Обь и ее притоки. Годов пять-шесть загадываю на это. Потребуется больше, тоже не посчитаюсь. Дело немалое.

Ну, слово за слово, объяснил он мне свою нужду. Требуется ему проводник и пять — семь сильных молодых мужиков: лодки сплавлять, на стоянках шатры сооружать, какие потребуется земляные работы в тайге производить. Тут я не утерпел, спрашиваю: «А кто, ваше превосходительство, извиняюсь, мой дом вам указал?» Все-таки, думаю, не зря он сразу ко мне прискакал. «Ну, во-первых, говорит, не называй меня, Степан Димитриевич, превосходительством, зови попросту: Венедикт Петрович. Сам я, хоть и ученого звания человек, лицо важное в империи, — поясняет мне, — а пробился к этому из крестьянского рода. А во-вторых, говорит, показали мне на тебя, Степан Димитриевич, твои дружки из ссыльных, которых водил ты по таежным просторам». Кто именно, не назвал он. А водил я в самом деле не одного, не двух. В десяток не складешь. Иной к рекам склонность имел, иной, наоборот, на поля больше тянулся. А был один — так тот, всех козявок, какие у нас водятся, в бутылочки собирал. Потешно! Бывало, как малое дите, гоняется с сачком за бабочками на лугах у нас. А был и такой случай: в лесах живет у нас паук-плетун. Пошло это название оттого, что паук этот плетет такие сети, что не только мушки или мелкие козявки не могут вырваться из этих сетей, иной раз залетит паут — и конец ему. А паут — сильная тварь и все же побарахтается, побарахтается да притихнет. И вот задумал мой постоялец во что бы то ни стало изловить этого плетуна. А изловить его не просто. Одному создателю известно, когда он свою работу справляет. Я-то уж на что таежный человек, а сроду не видел. Идешь по тайге, то и дело встречаешь его сети. Иной раз угадаешь на такую крепкую нить, что слышно даже, как лопается она от разрыва. А вот где хоронится в сей миг сам плетун, хоть убей, не знаю. Как-то раз и говорит мой постоялец, Андрей Андреич звали его: «Помоги мне, Степан Димитриевич, изловить этого негодяя. Без него мне ни в какую нельзя. Нужен он науке позарез». Подшутил я над ним, над Андреем Андреичем-то. «За что, говорю, царь-то с правителями так возненавидел вас? Безобидный вы для власти человек. Только до козявок у вас охота». Посмеялся со мной и он сам, Андрей Андреич-то.

Ну, долго ли, коротко ли, а все-таки сговорил меня Андрей Андреич пойти в тайгу и изловить плетуна. Дал ему урядник разрешение на трехдневную отлучку. Пошли. Нашел я Андрею Андреичу местечко отменное. Ельник, пихтач, разнолесье. Сушняку много. Все паутиной опутано. Сели. Сидим час, два. Нет, не выходят пауки. Притомился я на такой охоте. Вздремнул. Очнулся. Сидит Андрей Андреич на стреме. В глазах ни капельки утомления. Просидели до вечера. Тошно мне стало. «Уволь, говорю, Андрей Андреич. Пойду лучше на стан. Ужин варить пора». Пришел он вскоре, выпил кружку чая и снова отправился на пост. Я его стал отговаривать: ночь, мол, на дворе. Вся живность на покой укладывается. А он свое «пойду!» — и только. Всю ноченьку просидел! Вернулся утром веселый, довольный. Смотрю: в бутылке паук. Крупный, брюхо как барабан, больше его самого в два раза. «Вот он, говорит, таежный ткач-плетун. Вышел на работу перед рассветом, когда темнота особенно сгустилась. А как только первый луч брызнул, он юркнул в гнездо. Тут-то я его и настиг…» Вот какие люди у нас бывали в Лукьяновке, Катюша. Когда Андрей Андреич отжил свой срок, собирал он своих козявок с превеликой осторожностью. Берег пуще глаза своего. И все мне говаривал: «Не смейся, Степан Димитриевич (а я все над ним подшучивал), огромадный интерес в этих козявках для науки. Не зря прожил я три года под твоей крышей…»

Прости, Катюша, убежал я в сторону малость… Выслушал я Венедикта Петровича, говорю ему: «Если, господин профессор, вы меня за опытного проводника принимаете, то напрасно. Обь и Приобье знакомы мне, но только по охотничьим надобностям тут я хаживал. Лоцманом не могу быть. Фарватера рек не знаю. На Обь-Енисейский канал плавал, но за всяк просто, гребцом на купеческом карбазе». Венедикт Петрович говорит мне: «Да нет, я не заблуждаюсь. Мне лоцман не требуется, у меня вся экспедиция на плоскодонных лодках. Мне нужен как раз такой человек, как вы: молодой еще, сильный, честный, чтоб без плутовства все обходилось между нами. А остальных мужиков сами подберите. Плату вам положу божескую — без обсчетов, без обирательства. Я ведь не купец, за барышом не гонюсь. Мой интерес в том, чтоб пройти по рекам, осмотреть земли, отыскать их для науки. Поймете, что дело это святое, хорошо, ладно, а не поймете, бог с вами. Заработок оправдает весь ваш труд и невзгоды, какие встречаются на пути. Уж без этого в большой дороге не обойдешься, не в первый раз в поход отправляюсь…»

Ну, короче сказать, поладили мы. Он мне понравился, да и я, видно, ему приглянулся. «Единственно, говорит, о чем прошу тебя, Степан Димитрич, не бери в нашу компанию пьянчуг. Я, говорит, и сам не из монахов, порой очень даже люблю пропустить рюмку-другую горькой, но всему свое время. Срок путешествия у нас, по краткости лета в Сибири, ограниченный, объем работы большой, уж тут не до пьянки. А что касается выпивки от устатка или от стужи и сырости, то тут мне подсказывать не надо, я и сам каждому по стакану поднесу. На такой случай водка в экспедиции положена по расписанию». Пообещал я ему все исполнить. Подобрал мужиков — один к одному. Не раз я с ними в тайгу ходил, испытал их силу и сноровку. Вот с той поры стал я у Венедикта Петровича чуть не правой рукой. Пять годов подряд ходили мы с ним по рекам. Два лета провели на Кети, оба раза переваливали на Енисей. Любил этот край Венедикт Петрович. Уж не знаю почему, а только тянуло его в эти места, хоть и почитал всю землю, куда бы ни привелось заплыть. Бывалоча, выйдет на берег, ноги расставит широко-широко, бока подопрет руками и смотрит вдаль долго-долго. В глазах довольство, на губах улыбка. Иной раз так молча и простоит, а иной раз скажет негромко, сам для себя: «Кто б ни сотворил ее, матушку-землю, а сотворил премудро. Ах, сколько здесь загадок хоронится!» И обведет рукой круг по небу, по лесам, по рекам, потом в задумчивости сойдет в лодку, кинет нам, гребцам: «Трогай, мужики!» А это словцо «мужики» исключительно любил. Когда довольный, скажет: «Славно, мужики, нонче поработали». А если неудовольствие, опять тем же манером: «Что-то нонче, мужики, приослабли вы. Уж не затосковали ли по женам, по детям?»

— А племянник его чубастый тоже с вами ходил по рекам? — спросила Катя.

— Ходил один год. Как раз мы по Кети к Енисею пробивались. Венедикт Петрович души в нем не чаял. Чуть что — кричит: «Ваня! Иди скорей сюда! Посмотри!» А тот, бывалоча, сядет на обласок и был таков. Смотришь, а он куда-нибудь либо в курью, либо в протоку заехал. Шарится там. Ямы, промоины, обвалы — это любимые его места. Часами, бывалоча, сидит там молча, как кулик на болоте. Смотрит, разминает в пальцах куски земли.

Вечером за ужином заведут разговор — конца не дождешься. Мы уйдем в шалаши, а они сидят, то на карты отметки наносят, то дневник пишут в этакие вот длинные тетради. Держались с нами как с равными, ели из общего котла, пили тоже из одного медного чайника. Ничего худого не скажу. И расчет был — копейка в копейку.

— А что же, Степан Димитрич, всего-навсего один снимок у вас? Неужели только один-разъединый?

— У меня один. А снимались множество раз. Был у Венедикта Петровича помощник Егор Васильич. Тоже знающий и видный из себя мужчина. Он был по травам знаток. Растительность собирал. Он же и аппаратом ведал. Бывалоча, едем по реке, а красивых мест не счесть, как попадем на живописный плес, стой, остановка. Егор Васильич тащит свою треногу, ставит, где потверже, съемку делает. Венедикт Петрович обходился с ним препочтительно. А был Егор Васильич в годах тоже, никак не моложе самого профессора Лихачева. Но дело, конечно, не в том, что плес красивый — для науки такие съемки требовались. Берега, растительность, течение реки разительным было и, видать, обнадеживало. Пока по рекам ходили, всего от нашего Венедикта Петровича наслышались. Бывалоча, любил говорить: «Пустых, никчемных земель нет, есть земли, более доступные человеку, менее доступные и совершенно недоступные. Постепенно люди все обратят себе на пользу, иного выхода нет. Планета только кажется непостижимо обширной, на самом же деле это самообман. Ведь наступит такое время, когда ее население может превзойти пять миллиардов». Любил, очень любил рассуждать наш Венедикт Петрович. Нам-то, конечно, из его рассуждений не все было по уму, а все-таки мы много от него узнали.

— Ах, как жаль, что у вас только одна карточка! На память бы! — воскликнула Катя.

— Ну, у него на память есть еще кое-что, — вдруг послышался Машин голос. Она несколько минут стояла позади Кати, увлеченная рассказом отца. «Ой, боже, и зачем она подошла? Не даст мне договорить до конца», — промелькнуло в голове Кати, и она, обернувшись, кинула на Машу недовольный взгляд.

— Ты это про что, Марья? — спросил Степан Димитриевич, и Кате показалось, что в его голосе послышалась нотка неудовольствия.