Чтение онлайн

— На том месте, где мы с вами стоим, шестьдесят с лишком лет назад работал телефон, стучали печатные машинки, маленькая типография выпускала газету под названием «Полярный орел». Здесь бывали женщины, здесь рождалась настоящая мужская дружба, здесь разыгрывались полярные трагедии с выстрелами по ночам и психозом. Здесь играли в бридж. Здесь проламывали друг другу головы топорами. И надо так, понимаете ли, случиться, что этот остров, эта зимовка осталась именно в том виде, в каком бросили ее американцы, так и не добившись ничего, не добравшись до полюса. Вот немного туман развеется, там вниз на юго-запад метров двести стоит зимовка законсервированная. Сколько людей там ни жило, и всякие бывали, но с американской базы ничего не увезли, все осталось в целости совершенно, как в музее. Вот такое дело.

Николай Федорович знал, что его никто не слушает. И все эти полярные истории были давно известны всем. Но рассказывал он их для того, чтобы здесь, в этом нелепейшем положении, ни у кого из людей не осталось бы сомнения в том, что если кто-нибудь позволит себе уныние или панику, то наткнется эта слабость на стальные глаза штурмана, на его твердый голубой взгляд, под которым съеживались и гасли, как искры, выброшенные из костра, невзгоды, минутой до того казавшиеся трагическими. Николай Федорович — человек из легенды. Совесть полярной авиации!

Вертолет стоял на краю огромного плато, почти отвесно уходившего вниз, к океану. Иногда в разрывах тумана было видно внизу несколько домиков, их крыши с выцветшей дранью серебряно белели, будто сделанные из алюминия. Калач, бросивший ковыряться у шасси, подошел к краю обрыва. Туман уходил, открывались ближние скалы, картина показывалась дикая, почти фантастическая. Калач обернулся — туман уходил, и с другой стороны, как будто дунуло оттуда ветерком, открылся старинный крест с православной, косо прибитой доской.

— Подпоручик Серебровский, — сказал Николай Федорович, — блестящий танцор и неплохой математик.

— Где бензин? — спросил Калач.

Туман снова затягивал побережье.

— Самый верхний дом, — показал Николай Федорович, — два токарных станка, аккумуляторная. Повыше его в небольшом погребке — склад ГСМ. Если память не изменяет, восемь бочек бензина.

— А если изменяет?

— Кинут, — сказал штурман.

— А человек на Ли Смитте?

Человек? Не радист, не Санек, не Берковец… Человек. Николай Федорович поддел носком унта камень, он неожиданно далеко подскочил и в мертвой тишине летел двести метров вниз, пока не грохнулся, разбившись на куски о прибрежные скалы.

— Лететь все равно нельзя, пока обледеневает машина. Все равно спирта на обмыв нету. И на зимовках здесь его нету.

— Хлопцы! — позвал Калач.

Подошли Лева и Бомбовоз.

— Никому от машины не уходить, как развиднеется, заправимся — и в дорогу. В нашей жизни всякое бывает.

— Надо продумать систему, как поднять сюда бензин, на эту верхотуру, — сказал Бомбовоз.

Калач удивленно посмотрел на него.

— Так я сяду внизу. О чем разговор?

Необыкновенный человек командовал этим вертолетом. Редчайшим качеством обладал: что говорил, то и делал.

Тася вошла в комнату и аж отшатнулась: так заорали все «ура!», или еще чего-то, только красные губы, потрескавшиеся, дрожали от крика! А внесла-то она в комнату не лебедя белого на блюде, не селедку сосьвинскую, не бок осетровый со слезой на панцире. Всего-то ничего — внесла кастрюлю вареной картошки, и пар шел — руку припекало. Гурьев подбежал, кастрюлю у Таси отнял и вальсировал с картошкой, перекидывая ее с одной руки на другую, и нюхая пар живой, и откидывая голову назад в полном счастье. И ели хорошо, дружно, слова говорили вольно, и не было, пожалуй, во всей Арктике от мыса Дежнева до мыса Мери Хармсуорт зимовки счастливей, чем бухта Светлая. И Тася вдруг встала за столом и обняла мужа за горячую шею.

— Граждане, — сказала она, — я вам скажу от чистого сердца: если бы не Калач Михаил Петрович — фиг бы мы были здесь с Людкой и с продуктами! Он, как Бог, свалился с неба на нас! «Ах ты, — говорит капитану, — мерзавец! Ты что ж тут кейфуешь, а люди убиваются из-за твоей безответственности! Грузи на вертолет все, что есть на корабле самого лучшего!» Тот капитан-то только рот раскроет демагогию сказать, Михаил Петрович его матерком, матерком прополощет, и тот как миленький бежит все исполнять, как надо! В общем, за летчиков, чтоб им тыщу лет жилось и имели они все, что хотели!

— Правильно! — заорали за столом, только самой Тасе от этой речи ничего хорошего не вышло.

Сначала взял ее муж под руку так крепко, что она даже помидор выронила на стол.

— Чего это ты про этого летуна разговорилась? — тихо спросил он, а в глазах дымилось подозрение.

— Спятил ты, Кирюша, видать, — сказала Тася, — на что это он мне тыщу лет сдался?

А потом к Кириллу подошел Гурьев, который отвел его в сторону и там долго объяснял ему, что его жена теперь не просто жена, а член зимовочного коллектива, и как важно будет, что он не просто ей теперь будет мужем… то есть и мужем, конечно, но еще и воспитателем, потому что человек она новый, и специальность такая, как повариха, для зимовки нужная и дефицитная, но надо было прямо в первую минуту встречи сообщить жене, что на зимовке полностью искоренен мат и даже всякое упоминание о нем.

Вертолетную антенну подцепили к старой, зимовочной. Слышно Москву было прекрасно.

— Здравствуй, Галя! — сказал в микрофон Калач. — Это я, Калач, приветствую тебя из просторов Арктики.

— Здравствуйте, Михаил Петрович! — сказала далекая Галя.

— Кто из начальства у себя?

— Неудачно позвонили, Михаил Петрович. Все начальники отделов на совещании в другом здании. Может, вам верхнее начальство дать?

— А кто дома?

— Виктор Ильич. Для вас у меня новости есть.

— Потом. Ну, соедини меня с Виктором Ильичом.

— Не в духе, — предупредила Галя.

— Соедини.

В рации что-то защелкало, Виктор Ильич поднял трубку, но говорил не с Калачом, а с кем-то другим, бубнил еле слышно:

— А ты объясни ему… объясни… — Потом громко привычно закричал: — Слушаю!

— Здравствуйте, Виктор Ильич! Калач приветствует вас из Арктики.

— Михаил Петрович, дорогой, где ты там пропал? Сахаров в колокол бьет по всему западному сектору Арктики. Мы тут уж хотели, грешным делом, поисковиков отправлять. Донесли мне о твоем самоуправстве, дело благородное, однако мы немного поразбираемся в нем, как это ты без разрешения Москвы на прогулки отправляешься. Ты где находишься?

— Нахожусь на старой циглеровской зимовке. Имею вынужденную посадку. Неприятность некоторая у меня вышла, о чем и хочу доложить и посоветоваться. Оставили мы на острове Ли Смитта человека одного, нашего радиста. Оставлен он там ввиду чрезвычайных обстоятельств, о которых стыдно мне на всю Арктику рассказывать, и ввиду совершенного им самим должностного преступления. Северная оконечность острова Ли Смитта, фамилия радиста Берковец.