Чтение онлайн

Уловив какой-то шелест позади, Таша обернулась. Настороженно замерла.

Через открытую дверь ей был отлично виден двор — и хромавший по нему человек в чёрном.

— Кто это?

Шерон поднял голову:

— А, это? Постоялец наш. Дэй.

…глухой звук, с каким лошади перетирают зубами сено…

…пьяный шум из окон таверны…

…далёкий шёпот листвы…

…шелест его одежд…

…но ни малейшего намёка на звук его шагов.

От напряжения Таша почти шевелила ушами.

Оборотень может услышать приближение человека, крадущегося на цыпочках, аршинов за тридцать.

— Не нравится он мне…

Незнакомец скрылся в здании трактира.

— Да бросьте, — Шерон уверенно коснулся крестика под рубашкой. — Уж дэя вы можете не бояться.

Ташу это совсем не успокоило. Скорее наоборот.

Дэев Таша не любила. Хотя единственным дэем, которого она знала, был их пастырь, но ей с детства втолковывали, что отец Дармиори является самым страшным человеком на всю кругу — как, впрочем, втолковывали все прадмунтцы своим ребятишкам. Пастыря не любили, за спиной клеймили последними словами, но боялись до такой степени, что ослушаться не осмеливались никогда. В итоге Таша выросла в твёрдом убеждении, что все дэи одинаковые, великие и ужасные воплощения власти Богини на земле — просто некоторые умело маскируются под добрых дядюшек.

— Он вчера ночью прибыл раненый, — продолжил Шерон, — на своих двоих. Сказал, напали волки на Тракте, загрызли его лошадь и чуть его самого не прикончили.

— Волки? На Тракте?? Летом???

— Ну да, согласен. Наверное, это были неправильные волки.

— А как же он спасся?

— Ну, судя по тому, что окровавленный меч он при мне чистил…

— Меч? У дэя?

— Знаете, когда путешествуешь, стоит учитывать: волкам и прочим тварям плевать, чем занимается их потенциальная еда. Священнослужители точно такие же люди из плоти и крови… ну, может, чуть постнее других.

Таша промолчала.

— Рана на ноге у него паршивая была, — Шерон чистил жевавшую сено Звёздочку, — еле дошёл. Но у него с собой кое-какие целебные мази нашлись, да и отлёживался сегодня весь день, так что сейчас вроде как нормально… Правда, всё равно хромает здорово. А денег на новую лошадь у него нет, кажется.

— Нет? И как же он дальше?

— Пешочком, как же ещё? Или к какому каравану привяжется… Ладно, вам спать пора — у вас и так времени немного, если пораньше хотите выйти.

— Да, ты прав, — Таша бросила монету на землю. — Если хочешь, оставь её валяться — но она твоя. Не знаю, что бы я без тебя делала. Спасибо, Шерон.

И вышла, не обернувшись.

— Добрый вечер, мне…

— Комнату на ночь. Я понял, — кивнул старик за стойкой "вахты". Впрочем, стариком его можно было назвать с натяжкой: пусть седовласый, но статный, глаза удивительно зоркие, лицо гладкое, безбородое, с благородными чертами аристократа, и выправка — явно бывшего военного. — Ужин?

— Да, пожалуй, — выложив на дубовую столешницу пяток серебрушек, Таша расписалась в гостевой книге внушительной толщины. — Это за ночь, но я уеду раньше.

— Как пожелаете… госпожа Морли, — заглянув в книгу, трактирщик совершил законный обмен монеток на ключ.

— Спасибо, — Таша направилась было к обшитой дубовыми панелями лестнице, но обернулась, — да, и… может служанка меня разбудить через три часа?

— Может.

— Ещё раз спасибо, — Таша шагнула на первую ступеньку — и обернулась вновь, — а… у вас настойки сон-травы не найдётся?

— Найдётся, — невозмутимо ответил старик, — служанка занесёт.

Третье "спасибо" Таша говорить не стала — кивнула и, вертя ключ в руке, поднялась на второй этаж.

Предназначенная ей комнатка оказалась небольшой, с высоким потолком, на удивление уютной: кровать с резным деревянным изголовьем, ночник на тумбочке, пёстрые ситцевые занавески на окнах и дружный строй горшочков с фиалками на подоконнике. Кинув сумку на пол, Таша прошествовала в ванную комнату, лёгким прикосновением к абажуру зажгла светильник на стене и крутанула помеченный алым крестом вентиль. Тихий звон сработавшей магии, — будто серебряный бубенец перекатнулся, — и об эмалированное дно раковины плеснулась струя подогретой воды.

Умывшись, отфыркавшись, оперевшись руками о края раковины — Таша посмотрела в висевшее на стене зеркало. Недостатком самокритичности она вроде никогда не страдала, но и особого недовольства собственная внешность у неё не вызывала. Хотя собой-маленькой она была довольна куда больше, но маленькие — все хорошенькие…

Со временем детская белокурость обратилась в бледно-золотистую копну волнистых волос, настолько пышную, что вполне способную уравновесить всю остальную Ташу — маленькую, хрупкую и на свои-то пятнадцать лет тянущую лишь при определённом освещении. Забрать эту копну куда-либо представляло собой определённую проблему: заколки ломались, не выдерживая напора, ленты неумолимо развязывались, а косы упорно расползались. Мама не уставала повторять, что для оборотня это нормально, но нужда постоянно находить консенсус с собственной шевелюрой, пусть даже вызывающей завистливые вздохи окружающих, не особо радовала. Лицо окружалось этими волосами, как ореолом, но вот лицо это не то чтобы не удалось — просто не являло собой идеала. Вот глаза, без всяких, хороши, — большие до истинной кукольности, сияющие серебром и в обрамлении ресниц столь длинных, что бросают тень на щёки, — а так… Вряд ли древние скульпторы вдохновенно ваяли из мрамора личики сердечком с губками бантиком, некоторой курносостью, широковато расставленными глазами и россыпью золотистых веснушек. Вот только всё это сочеталось столь гармонично, связываясь общей живостью, что никто не задавался вопросом, красиво ли это лицо. Главное, что на него хотелось смотреть и смотреть.

Веснушки Таша не выводила и даже не собиралась: они и летом-то не больно заметны, а зимой вовсе исчезали. И вообще о внешности своей пеклась не особо. Потому что оборотням об этом печься не стоило.

Оборотни, вампиры, альвы… нелюди — для людей они всегда были прекрасны. Даже если при взгляде на статичный портрет любой только сплюнет, встретив того же нелюдя в жизни — не сможет оторвать глаз. Это был их дар, привлекать людей. Ещё один. Притягивать, как пламя мотыльков. И они для этого ровным счётом ничего не делали. Они просто… были. Нечто внутреннее озаряло их лица, будто неким таинственным светом. А люди — такие любопытные существа: отказываются видеть то, что им не нравится, слышать то, что им неудобно, забывают то, что не хотят помнить, но при этом сознание их зачастую само выделывает до того забавные штуки…

Закрутив вентиль и промокнув лицо обмякшим полотенцем, Таша притушила светильник.

На столе уже дожидался поднос, вздымавший к потолку горячий ужинный дымок. Ужин включал в себя куриный бульон, гренки, кружку горячего травяного чая и овсяное печенье, и Таша с ним расправилась наскоро. Не раздеваясь, рухнула на кровать. Уставилась в потолок.

Таша не любила ночь. И пусть мама утверждала, что только ночью мыслям присуща особая артистическая лёгкость — потому что ночью сознание свободно от дневных сомнений и страхов. И пусть Лив говорила, что ночь ей нравится куда больше дня — лунный свет, в отличие от солнечного, не может ослепить или обжечь…

Нет, Таша ценила красоту ночи. Искры звёзд на чёрном бархате неба. Серебристые блики в зеркале тёмной воды. Сюрреалистичные, волшебные очертания, которые обретали в лунном свете самые знакомые и обыденные вещи.

Ночь — время зверей.

Но когда ты человек…

…днём, в бесконечных хлопотах и заботах, гораздо легче забывать то, что хотелось забыть. Просто… откинуть ненужные воспоминания… отмахнуться от них… с мыслью, что всегда успеешь подумать об этом потом.

А ночью, когда ты остаёшься одна, и нет ничего, кроме четырёх стен, тишины и темноты — всё, от чего ты так долго отмахивалась, разом возвращается…