Чтение онлайн

Я крепко встряхнул в руках безжизненное тело.

— Скажи что-нибудь, эй, друг! Как ты себя чувствуешь?

В щелках его приоткрытых глаз мелькнула васильковая синь зрачков.

Лет двадцати или чуть больше, вероятно, осенний дембилек…

— Помощь не требуется? — настаивал я. — Как самочувствие?

— Нормально, — просипел он, закрывая глаза. — Спать хочу…

Его тело обмякло в моих руках. Поддерживая ладонью запрокинутую голову, я опустил его на фуфайку. Пощупал бетон рукой: тепло, не простудится. Знал, куда заползти, хитряга. «Эх, бедолага, — процитировал я мысленно. — Ну спи, Серега…»

На обратном пути из цеха я сказал Гелле:

— Плохо, что ты вякнула о нем Минорию. Он же паникер, сейчас затеет историю. Сказала бы мне, и все…

— Извини, не сообразила. Испугалась…

Я погладил ее по лжебелокурой голове. Хорошая девочка Гелла… Ей уже 35 минимум, а она все девочка и внутри, и снаружи… если не подходить слишком близко. Это, вероятно, потому, что она сильно «засиделась» и вышла замуж лишь в прошлом году… Недавно она привезла мне с дачи литровую банку прошлогоднего яблочного варенья. Только банку попросила вернуть, уже нынешний урожай был на подходе…

Как я и опасался, Минорий Степанович был сильно взволнован моим докладом. Минут десять мы перепирались, решая судьбу голубоглазого дембиля. Я настаивал на статус-кво: ничего страшного, проспится до утра и выйдет, как огурчик, на смену. Это же криминал, возражал шеф, начальство узнает, и мы оба полетим с работы. Я усомнился в такой вероятности. Куда его, сказал, на улицу выбросить, под колеса машины?..

— Он там умрет или цех подожгет, — привел Минорий свой последний «коронный» аргумент. — А ты в тюрьму сядешь…

— О’кей! — сказал я почти весело. — Беру все на себя. Иду на риск. Если мне судьба сесть в тюрьму по такому глупому случаю, значит, так тому и быть. А вы тут сторона. Вы не в курсе. Договорились!

— Как же «не в курсе», все уже знают…

— Кто «все»? — удивился я. — Это Гелла «все»? Скажу ей, чтоб молчала.

— Там язык развяжут, — возразил мой всезнающий шеф. — Нет, звони в вытрезвитель. Иначе нельзя, звони в вытрезвитель.

— Что? — от возмущения у меня на секунду пресеклось дыхание. — Вы хотите, чтобы я сам, своими руками сдал рабочего человека, да еще солдата-дембиля, в ментовку?! Этому не бывать! Звоните сами, если греха не боитесь.

— Это твоя обязанность…

— Нет у меня такой обязанности! — я уже почти кричал. — А если и есть, я плевать на нее хотел! Можете завтра мои слова передать директору. Раз и навсегда отказываюсь сдавать людей в вытрезвитель!

Глаза Минория замутились остекленело.

— Ну, тебе с такими взглядами в охране не работать…

От важности произнесенных слов голос шефа зазвучал глухо, с угрожающими обертонами, как очень далекий раскат грома…

И тут меня затрясло от невольного смеха. Я вспомнил, что года полтора-два назад уже слышал от Минория эту фразу, слово в слово. Тогда, помнится, он распекал меня за пару обструганных досочек, которые вынес с завода через проходную мужичок с арматурного цеха.

— Начальство на машинах возит, — сказал я, — а я буду задерживать рабочего человека с досочкой для полки на кухне. У нас не частная лавочка, а акционерное предприятие. Все принадлежит всем… Пусть несут помаленьку, устраивают свой быт. Наша общая жизнь от этого краше делается.

Тут Минорий и сказал, что мои взгляды несовместимы с работой в охране. Точно теми же словами, что и сейчас. Вероятно, это была каноническая ментовская формулировка, крепко засевшая у него в мозгу.

Я не мог сдержать смеха (сейчас, не тогда).

— Ты чего? Чего скалишься? — оторопело спросил шеф.

— Мне с моими взглядами, вспомните-ка, говорили, не работать в охране уже два года. А я все работаю. И ничего страшного.

— Это потому, что я добрый, — зло отрезал шеф. — Другой бы…

— Согласен, — прервал я его. — Но только наполовину.

Минорий Степанович повернулся к выходу:

— Значит, не будешь звонить?

— Нет, не буду.

— Ну, гляди…

— Гляжу…

Дверь хлопнула, и в моей конторке разлилась блаженная тишина… Вскоре, однако, в одном из двух телефонов на столике у выхода зазвучали негромкие мелодические звоночки; ясно: Минорий по спаренному вызывает ментовскую вытрезвиловку. Что за беспокойный человек!.. Жаль солдатика, еще на ноги не встал и пить не научился. Могут под горячую руку и с завода турнуть. Кажется, кампания «борьбы с пьянством на рабочем месте» у нас еще не закончилась… В прошлую мою смену, часов в семь-восемь вечера, вваливается ко мне в конторку замдира г-н Сохатов под изрядным «градусом», по своему обыкновению: «Раздевалка закрыта?» — «Точно так». — «И никого там не осталось?» — «Само собой». — «Дай ключ!» — приказал Сохатов, и я понял, что влип. Вернее, говорю, есть там один человечек подшофейный, лыка не вяжет, не выгонять же его на улицу, отвел ему час, чтобы проспался и в себя пришел… Мое витийство не произвело никакого эффекта на Сохатова. Пошатываясь и едва не сверзившись с крыльца, он быстро в предвкушении добычи широко зашагал в сторону раздевалки… Замечательная по своей абсурдности картина, как на холсте Брейгеля: «Слепые ведут слепых», а у нас — пьяные искореняют пьянство… Сегодня утром я прочел на доске объявлений у проходной приказ об увольнении с завода того «человечка подшофейного» («хомо винус», по-латыни)…

Я сел за стол и придвинул к себе газету с очками… Снаружи, от прикрытых ворот, донеслась другая «музыка» — звон цепочки о металл. Не вставая со стула, я выглянул в застекленную дверь. Это был Сема Бесфамильный, шофер дира. Добрый знак: «королевская рать» закругляет выпивку и разъезжается по домам, вызвали водителя по пейджеру. Бедный мой Минорий хоть вздохнет свободно, да и сам тут же навострит лыжи, к моему великому облегчению…

Сема свернул было к моей конторке, но, поймав мой взгляд в дверном стекле, решил ограничиться языком жестов: вопросительно ткнул пальцем вперед, в сторону гаража. А я своим указательным пальцем помахал отрицающе, а затем поманил его к себе. Связь на уровне интердикции у меня с водилами была блестяще отлажена.

Пока Бесфамильный сделал несколько шагов до моей конторки, я уже держал в левой руке ключи от бокса с иномарками, а правой приоткрыл дверь, чтобы Семе не трудиться. Так я встречал всех, кого успевал: наружная дверная ручка сильно разболталась и часто двигалась вхолостую.

После ключеврукувложения (хорошее слово, правда?) узкие сухие губы шофера тронула слабая, почти неприметная постороннему глазу улыбка. И это был истинный раритет. Долгое время я считал Сему Бесфамильного самым хмурым, мрачным человеком на заводе, а возможно, и во всем Петербурге. Небольшого росточка, щуплый, с редкими темно-русыми волосами на маленькой голове, с лицом, иссеченным морщинами бесконечного недовольства жизнью, он являл собой жалкое зрелище. Я и жалел, в меру своих способностей и талантов: наверное, с год пытался его развеселить своими шуточками и остротами… Через год мои старания увенчала его первая джокондовская улыбка. А сейчас у нас уже большой прогресс: перекидываемся, бывает, парой-другой слов. И остаемся вполне довольными друг другом…

Я вернулся к столу и нацепил очки. Так-с…

«Небольшая группа кликуш, шайка». Опять! Есть же в русском языке другие слова, известные мне, скромному человеку без диплома о высшем образовании, а лишь с «моими университетами»!.. Например, вот: «Основное исходное положение какой-нибудь теории, учения, науки». Ну, это мы знаем, проходили, это — постулат. Я стал уверенно вписывать буквы, но, к своему ошеломлению, обнаружил недостачу одной клетки. Их было всего семь. «Постулат» не годился. Но ведь он — «основное положение», уж в этом я был уверен, даже дома в словари бы не полез. А их у меня, «самородка», масса, включая четырехтомник Даля, который стоит себе в шкафу и очень редко мешает мне жить… Кстати, нет ли у «постулата» какого-нибудь синонима?.. Как же, есть: «аксиома». Подходит! Я уже исправил «П» на «А», но только сейчас обнаружил, что искомое слово пересекает по вертикали уже вписанное мной раньше словцо «бра» — настенный светильник… Значит, и «аксиому» побоку? Просто бред!!

Я откинулся на спинку стула и снял очки. Нет, моя голова не создана для кроссвордов, чайнвордов, сканвордов и ребусов. Дома ко мне и мысль такая не придет: заняться головоломками…

Телефон все зуммерил упрямо и уныло… Тоска!

Я вставил в мундштук сигарету «Прима», щелкнул зажигалкой и, затянувшись ядреным дымом, решил выглянуть наружу. И как раз вовремя; говорите, что нет телепатии: к проходной подкатило черное «вольво». Сема за рулем сохранял на лице обычное свое выражение трагической безысходности. Справа от него величаво восседал г-н дир, Федор Вульфович Лиманов. Как стеклышко, ни в одном глазу. И без тени «мировой скорби», терзающей его соседа… Говорят, что первые признаки опьянения, кроме легкого румянца, появляются у него лишь после третьей бутылки водки, если считать «на нос». Попробуйте не уважать такого человека!.. И что ни говори, а вытянул завод. Сколько их позакрывалось в начале 1990-х, а наш выжил и сейчас только что не процветает. Без единой, кстати сказать, задержки зарплаты за все эти нелегкие годы. Это надо ценить… Ну ясно, себя не обидели! Ясно: понакупали себе иномарок, назначили сами себе заоблачные оклады («директорская прихватизация») — все это ясно как день и не вызывает добрых чувств в рабочем человеке. Но главное-то — завод стоит крепко. И зарплата, скромная, да чтоб только штаны не спали, повышается регулярно, поспешая за инфляцией…