Чтение онлайн

Окончательное пробуждение Таксиста было экстремальным. Какая-то схожая с ураганом сила сдернула его с металлической кровати с шишками-набалдашечками и кинула на пол.

Он и сообразить не успел, что происходит, а запястья заведенных назад рук сковали тесные браслеты.

— Милиция, гражданин Калюжный, — послышался над ним незнакомый грубый бас. — Вы задержаны по подозрению в совершении преступления.

— Ой, бляяяя, — заныл Таксист. — Браслетики-то жмут. Руку оттяпаете, падлы!

— Ничего, — произнес тот же голос. — Значит, расстреляют тебя безрукого.

Таксиста поставили на ноги. Он увидел тех, кто пришел за ним. Двое в штатском. Один — широкоплечий, приземистый, злобный. Другой — молодой, задорный. Третьим был местный участковый в тщательно выглаженной форме — как он только умудряется так выглядеть, преодолевая на мотоцикле сотни километров по полям и деревням?

Калюжный не знал, что двое в штатском — это москвич Ганичев и оперативник из областного розыска Сапрыкин.

— За что? — шмыгнул носом Таксист.

— За дело, — кивнул Ганичев. — Тебе вскоре все расскажут. И покажут. А теперь — вперед, — он пинком придал ускорение задержанному и вытолкнул по ступеням во двор.

От Таксиста разило страшным перегаром, он еле стоял на ногах. Критически осмотрев его и прикинув, что в таком виде клиент недоговороспособен, Ганичев взял стоящее у порога ведро и без затей вылил на задержанного.

Тот завопил и начал отфыркиваться.

— Полегчало? — зло улыбнулся Ганичев. — А теперь отряхивайся и в машину.

Как-то муровец вовремя не подумал, что эту мокрую сволочь нужно еще везти в салоне «Победы». Но ничего. Зато теперь задержанный пришел в себя и к нему вернулась способность соображать.

Первоначальный шок у селян прошел, в игру вступила группа поддержки.

— Что ж вы делаете-то, супостаты? — прорезался визгливый голос Маши. — Чего мужика у меня забираете? Люди, что же они творят-то?

Собравшиеся селяне взирали на действо не с возмущением, а с неподдельным интересом. Таксист своим здесь не был, а был пришлым, городским. Так что заламывать руки, возмущаться из-за него никто не станет. А вот посмотреть на бесплатное театральное представление — это завсегда. Щелкая семечки, народ наблюдал, чем дело обернется.

— Семью ни за что мужика лишают, люди! — встряла теща.

— Отпусти кормильца, — шагнула к Ганичеву осмелевшая Маша.

Тот взял ее за локоть, придвинулся и прошипел:

— А ну замолкла, подстилка бандитская. А то быстро у меня за соучастие в камеру пойдешь.

Оттолкнул ее и поволок задержанного в сторону «Победы».

Когда машина выруливала на дорогу, кто-то из благодарных зрителей заливисто свистнул — то ли в осуждение, то ли в поддержку.

За окном «Победы» потянулись поля, перелески, а также лесополосы, посаженные в рамках сталинского плана преобразования природы и лишившие крестьян таких радостей, как суховеи, пыльные бури.

— Ну что, Таксист, — обернулся с переднего сиденья к задержанному Ганичев. — Давай явку с повинной. Пиши, как завалили семью на Крылова.

— Не знаю ничего! Не валил никого! Ни за что тираните! Притом на глазах у семьи! Я прокурору на вас… Вы еще узнаете… — бормотал младший Калюжный что-то невнятное, в глазах его метался животный ужас.

— Вот что, ты сейчас пишешь явку. Глядишь, на суде и зачтется.

— Нет! Не убивал никого! — Таксист еще сильнее выпучил глаза.

Ганичев внимательно посмотрел на него. Понял, как с ним работать. И попросил водителя:

— Коля, останови-ка машину у того лесочка.

«Победа» съехала на обочину грунтовой дороги.

Ганичев вышел из машины, вытащил пистолет из кобуры, передернул затвор. Распахнул дверцу и рывком выдернул из салона Таксиста, уронив на землю:

— Ну, беги, невиновный ты наш.

— Что? — испуганный Таксист отполз от него.

— О СМЕРШе слышал? Так я там служил. И по старой памяти именем трудового народа приговариваю тебя к исключительной мере наказания — расстрелу.

— Так нельзя! Суд же!

— Суду с тобой о чем-то говорить надо. А ты будешь врать, извиваться — одна морока от тебя. Поэтому суда не будет. А будет попытка к бегству… Беги, Таксист! — Ганичев пнул задержанного ногой.

— Не-ет!

— Все, кончен разговор! — Ганичев выстрелил, пуля впилась в землю рядом с Таксистом. — Это был предупредительный. Следующий в затылок.

— Я у них шестеркой! Это все Грек!

Вскоре Таксист, не поднимаясь с земли, выдал все, что знал.

Ганичев поднял его, отряхнул, вернул в салон, снял наручники, вытащил из папки листок, чернильную ручку.

— А теперь пиши.

— Это я сам на себя как бы?

— Ты думай, как тебе выжить, дурачок.

И Таксист корявым почерком, с грамматическими ошибками, но достаточно полно изложил события того страшного дня…

Поливанов во время ведения допросов предпочитал обращаться к допрашиваемым на «вы» и тщательно соблюдать дистанцию, как и положено должностному лицу. Конечно, иногда для достижения психологического контакта вполне мог сыграть и в другую игру — говорить с «пациентом» на его языке, в сфере его понятий о жизни. Психологический контакт вообще дело тонкое.

— По фене они и на малине поботать могут, — говорил он своим сотрудникам. — А когда ты по другую сторону стопа от него, то являешься представителем закона. Официальность и выдержанность пугает уголовников гораздо больше, чем крики и подзатыльники.

Правда, не всегда срабатывало. Иногда приходилось особо упертым и тупым по ушам дать в качестве напутствия, но это уже на самый крайний случай, когда уголовники наглели не по чину или начинали угрожать смертными карами.

В кабинете в Управлении Поливанов по поручению следователя допрашивал старшего брата Калюжного. Тот сидел, набычившись, сцепив перед собой руки в наручниках, — от греха подальше решили его не расковывать и воли не давать. На всякий случай в кабинете присутствовал дюжий конвоир в форме с сержантскими погонами. Но Поливанов считал его лишним — в случае чего и сам с задержанным справится, благо физическую форму не потерял.

— Итак, Анатолий Владимирович, вы подозреваетесь в убийстве семьи Фельцман, совершенном 14 мая сего года на улице Крылова города Свердловска. Что вы можете пояснить?

— Никакого Фельцмана не знаю, никого не убивал. — Куркуль сидел, согнувшись и упершись глазами в пол. Руки его подрагивали, но в целом держался нормально, без истерик. Хотя было видно, что он страшно напряжен.

— То есть чистосердечно и искренне раскаиваться вы не желаете? — спросил Поливанов.

— Не было ничего.