Чтение онлайн

— Я сейчас… Я сейчас… Свидетели говорили, что в этот момент даже вдова покойного улыбнулась.

Происходили похороны одной из преподавательниц английского языка, которая работала на филологическом факультете Московского университета. На кладбище слово взяла заведующая кафедрой, профессор О. С. Ахманова. Она сказала:

— Мы сегодня хороним Софью Степановну Петрову. На нашей кафедре она была лучшим специалистом по английским глаголам. Английские глаголы делятся на…

Тут последовала двадцатиминутная лекция о глаголах, после чего тело было предано земле.

На Ваганьковском кладбище хоронили актера и режиссера Давида Гутмана. Среди провожавших его в последний путь был знаменитый исполнитель роли Чапаева — артист Борис Бабочкин.

Ваганьково в своем роде «фабрика смерти», гробы туда доставляются в большом количестве. Затем они выставляются в ряд возле входа на кладбище пока в конторе выправляют бумаги.

И вот, стоя возле этого печального ряда, Борис Бабочкин задумался о бренности всего земного… Вдруг он увидел, что гроб его друга Гутмана берут какие-то незнакомые люди и хотят нести.

— Вы куда его несете? — спросил артист.

— В церковь, — говорят, — отпевать…

— Вы с ума сошли! В какую церковь? — удивился Бабочкин. — Ведь он был еврей…

— Это мой папа был еврей?! — возмутился какой-то человек и полез на артиста с кулаками.

К счастью недоразумение быстро разрешилось. Оказалось, что Бабочкин в задумчивости перепутал гробы — гутмановский стоял рядом, и его никто не трогал…

В пятидесятых годах умер один из московских актеров. Гроб привезли в крематорий, но там, как назло, скопилось много покойников, и мероприятие грозило сильно затянуться. Тогда приятели покойного артиста решились пойти к администратору, представиться и сказать, что они спешат в театр на репетицию, и таким образом попытаться ускорить дело. Но этот их маневр заметили те, кто сопровождал прочих покойников, и они тоже поспешили к администратору, громко выражая свое возмущение. Тогда служащий крематория успокоил разволновавшуюся публику такими словами:

— Товарищи, не волнуйтесь! Кремировать будем в порядке живой очереди!..

Когда умер композитор Арам Хачатурян у властей Армении возникла идея похоронить его в центре Еревана. Однако же, кто-то решился спросить благословения на то у католикоса Вазгена. Иерарх высказал такую мысль:

— Я высоко чту великого сына армянского народа — Арама Хачатуряна… Но насколько мне известно, вне кладбищ хоронят только самоубийц и преступников.

В самом начале войны, во время бегства Красной армии один из полков вошел в маленький городок. Надо было срочно накормить солдат и двигаться дальше. Офицеры нашли продовольственный склад, сбили с него замки, и тут выяснилось, что в этом помещении хранятся только бочки с черной икрой больше никакой провизии нет, и тут каждому бойцу выдали по целому котелку черной икры. Простой деревенский паренек, который никогда в жизни этого лакомства не пробовал, отошел со своим котелком в сторону и всердцах произнес:

— Война еще только началась, а уже каким дерьмом кормят!..

В журналистском мире весьма колоритной фигурой был фотокорреспондент «Правды» Василий Темин. Это был человек циничный, горький пьяница, но при том — «жестокий профессионал». Об этом, в частности, свидетельствует такая история.

Как известно, первая существенная победа во Второй Мировой войне была увенчана отступлением немцев от Москвы. Происходило это зимой, во время сильных морозов. Двигаясь с нашими частями по следу отступающих немцев, Темин обратил внимание на то, что в некоторых живописных и вполне пригодных для фотографирования местах для полноты картины не хватает вражеских трупов. А в иных местах этих трупов много, но там эффектных кадров снять невозможно. Так как в его распоряжении был небольшой грузовик, Темин погрузил в кузов десятка два убитых немцев и возил их с собою. Благо, повторяю, были сильные морозы. И вот когда фотограф находил подходящий пейзаж — разрушенные дома, подбитые танки и пр., он с помощью солдат раскладывал вражеские трупы, создавая «фотокомпозиции».

Благодаря своему «жестокому профессионализму» в самом конце войны Василий Темин едва не лишился жизни. Когда советские войска ворвались в Берлин, он сфотографировал красный флаг над Рейхстагом и бросился на ближайший аэродром, чтобы поскорее доставить этот снимок в «Правду». Однако, там стоял только один самолет — личный, принадлежащий маршалу Жукову. Тогда Темин объявил:

— Товарищ маршал приказал мне на этом самолете немедленно лететь в Москву.

Это было сказано столь безапелляционно, что ему поверили, и он улетел. Через несколько часов, как на грех, самолет понадобился Жукову. Ему докладывают:

— Самолет по вашему приказанию улетел в Москву.

— Как!? — удивился маршал, — По какому приказанию?

— На аэродром прибыл майор Темин и объявил, что вы ему приказали на своем самолете лететь в Москву.

Жуков, славившийся в частности и своей жестокостью, отдал приказ:

— Этого майора найти, арестовать, отдать под трибунал и расстрелять.

А Темин добрался до Москвы, и к утру вышел номер «Правды» с его снимком. Нагрузивши маршальский самолет газетами, фотограф прилетел обратно в Германию и тут же был арестован. Его друзья принялись хлопотать, кто-то дошел до самого Жукова, и маршалу был показан свежий номер «Правды» с фотоснимком Темина. В конце концов, командующий сменил гнев на милость.

После войны Темин продолжал работать в редакции «Правды». Был он, повторяю, пьяницей, и в конце сороковых с ним произошло трагикомическое приключение. Он был в командировке в Ленинграде, и там в компании познакомился с молодой женщиной, которая ему очень понравилась. Начался бурный роман, но все это с неумеренными возлияниями. Через несколько дней Темина, который все это время толком те протрезвлялся, отвели в ЗАГС и с этой дамой расписали. После этого начались уже свадебные попойки, они продолжались еще несколько дней. И вот, наконец, Темин протрезвел. Произошло это в какое-то утро. Он очнулся в гостиничном номере, с ним в кровати лежала женщина, у которой был совершенно голый череп. А рядом на столике находился ее парик. Темин не без труда восстановил в памяти все происходившее с ним в последние дни… Тут он потихоньку встал, оделся, собрался и ушел из номера… Затем «молодой муж» помчался на вокзал и первым же поездом укатил в Москву…

Но на этом история, разумеется, не кончилась. Поскольку Темин состоял в «зарегистриро-ванном браке», родственники «молодой жены» написали жалобу главному редактору «Правды», каковым в те годы был П. Н. Поспелов. Это был деятель, «поваренный в чистках, как соль». Достаточно сказать, что он был редактором всех издаваемых сочинений тогда еще здравству-ющего Сталина. Поспелов немедленно вызвал Темина к себе в кабинет, показал ему письмо от «родни» из Ленинграда и потребовал объяснить свое «аморальное поведение». Фотограф по своему обыкновению держался уверенно.

— А представьте себе, — сказал он, — товарищ главный редактор, вы просыпаетесь утром с молодой женой и видите, что она — лысая…

— Как? — переспросил Поспелов. — Совсем лысая?

— Совсем. Вот так она лежит, а вот так парик — отдельно…

— Как? Совсем отдельно?

— Совсем отдельно.

— Вон отсюда! — заорал Поспелов и затопал ногами. Но сверх того никакого взыскания Темину не последовало.

Во время войны в Москве открылись, так называемые, коммерческие буфеты, где торговали свободно — без карточек, и там продавалась в разлив водка. Один из таких буфетов находился в Третьяковской галерее. Разумеется, туда устремились жители ближайших кварталов и в частности кое-кто из обитателей писательского дома в Лаврушенском переулке. Часто заглядывали в этот буфет истопники, слесари и дворники. Лев Никулин вспоминал, как один из них жаловался:

— Ну, хоть бы открыли они буфет при входе… А то ведь двадцать залов надо пробежать, чтобы сто грамм выпить… И обратно идешь, а по стенам эти хари — весь хмель вышибает…

Лифтерша писательского дома говорила подруге:

— Ну, а муж у меня какой добытчик? Три раза на дню в Третьяковку бегает…

Как известно, среди множества подхалимских титулов и наименований, которые были присвоены Сталину был и такой — «корифей всех наук». Если не ошибаюсь читинский секретарь обкома партии в своем официальном выступлении объявил любимого вождя — «величайшим кафетерием науки».