Чтение онлайн

– Погоди шуметь-то, Рома! Не надо буянить, в самом деле. Не дай Бог, услышит кто – каюк тебе, век свободы не видать.

– Не услышат! Я тебя, гада ползучего, удавлю сейчас по-тихому. Пикнуть не успеешь!

Роман приподнялся, тряхнул головой и, по-бычьи опустив её, двинулся вокруг стола к отчиму.

– Отец мой тебе не снится? Не приходит по ночам с верёвкой на шее?

Борис Львович сидел, ни жив, ни мёртв. Словно прирос к стулу, и не мог встать. Он осознал, наконец, что Роман не шутит, объяснений и покаяний не ждёт. Конец близок, и предотвратить его уже невозможно. Настал-таки час расплаты, и жизнь его через минуту оборвётся.

От страха и безысходности Бориса Львовича охватил неописуемый ужас. Он закричал истошно и дико, закатив глаза к потолку, и был похож в это время на одинокого волка в лунную морозную ночь, жуткий тоскливый вой которого леденит душу.

Роман не выдержал. Смачно выругавшись, с размаху ударил отчима в подбородок. Слабое усохшее тело, подобно тощему полену, отлетевшему от расколотой чурки, распласталось на ковре.

– Тьфу, паскуда! Даже умереть-то не можешь по-человечески – орёшь, как недорезанная свинья!

Роман вернулся к столу, схватил початую бутылку водки и принялся пить из горлышка.

– Саид тоже оказался в плену у немцев, но не ссучился, как ты. Партизан не вешал, невинных людей не расстреливал. Ты же, обмылок, сам вызвался повесить батю моего. Саид рассказал о твоих победах.

Роман подошёл к отчиму, пнул ногой в бок.

– Живой, падла? Тогда подыши пока, я не всё ещё сказал.

За окном послышались голоса. Через минуту дверь в избу заходила от требовательных ударов снаружи. Роман колебался: отпирать дверь или нет?

«Отпереть, – рассуждал он про себя – значит, проститься с волей. Значит, опять зона, построения, проверки. Это в лучшем случае. В худшем – вышак. Смерть солдата-конвоира не простят. Доказать непричастность к ней не получится. Нет свидетелей. Да и кто возьмётся защищать урку с тремя ходками по кличке Баклан? Кому я нужен? А вот расправиться со мной желающие найдутся. Майор Нафиков создаст такие условия, что сам воткнёшь в себя заточку, чтобы не мучиться».

Он посмотрел на окно. Ещё можно успеть выпрыгнуть. Но что-то толкнуло его к двери.

Баклан встал и неторопливо двинулся выдергивать металлический крючок.

Два здоровенных мужика – Трофим и Петро – ворвались в избу.

– Чё тут деется-то? – выдохнули они разом. – Хто кричал?

Роман отступил, повёл головой в сторону отчима. Процеживая слова сквозь зубы, будто через сито, пояснил:

– Немецкая шкура прощается с жизнью. Видать, такие гниды, как он, перед смертью в свиней превращаются и визжат благим матом.

Он взял свою полосатую куртку, добавил:

– Да живой он, мужики, живой. Жмуриком лишь прикидывается, падаль вонючая! За шкирку бы его сейчас, да башкой в петлю! Пусть бы испытал верёвку на собственной шее. У-у, мразь! – Роман плюнул на отчима, отошёл к окну, постоял немного. Потом обернулся, заговорил снова:

– Не Тумачинский он вовсе. Семёнов его фамилия. Во время войны карателем был. В Белоруссии издевался над людьми. Отца моего собственноручно казнил в сорок втором. Кличка у него была интересная – Стоматолог. Уж больно нравилось ему у трупов во рту ковыряться. У него и щипцы специальные для этого дела имелись. Расстреляет людей и тут же приступает к делу. Надёргает золотых зубов и сложит в мешочек. Из кожи, такой, со шнурком.

Роман вернулся к столу, взболтал остатки водки в бутылке и допил её из горлышка.

– Ну, что, мужики? Берёт за душу мой рассказ, а? – Оскалившись ржавыми от чифиря зубами, спросил он.

Возбуждённые Трофим и Петро быстро остыли, притихли и молчали в замешательстве.

– Врёт он всё! Напраслину на меня возводит! – раздался вдруг надрывный голос Тумачинского. – Не верьте ему, мужики, не верьте ни единому слову! Свихнулся он в тюрьмах да колониях – вот и плетёт всякие небылицы! Убить меня надумал, бандюга! Урка сумасбродная!

Борис Львович заметался на четвереньках между ногами мужиков, заглядывая умоляюще в их лица. Роман смотрел на отчима неотрывно, ноздри его часто и широко открывались.

– Пусти, Трофим, не то я и в самом деле порешу его. Пусти, душно мне что-то.

Мужики переглянулись. В их головах стояла густая каша, которую трудно было размешать: Тумачинский, заслуженный человек, хозяин лесосплава, их воспитатель и защитник, и вдруг – такое! Человек – начальник, которому они верили и беспрекословно подчинялись долгие годы, к которому шли за советом, ибо другого должностного лица в маленьком таёжном посёлке просто не существовало, – изверг и убийца. Мозговые извилины мужиков отказывались работать в этом направлении. Они в растерянности топтались у порога, туго соображали, как же им поступить.

Роман остановился напротив Трофима, ждал. Тот не выдержал, сошел с порога, неуклюже посторонился.

– У вас кто участковый? Не Ищикин ли всё ещё? – спросил Роман, остановившись в дверях.

– О-он, – с одобрением протянул Петро. – Всё ещё он. Бессменный.

– В таком случае, передайте ему моё с кисточкой, – Роман криво усмехнулся. – Пусть не гоняется за Бакланом. Бесполезно. Не найдёт. Не для того я из зоны свалил, чтобы снова на нары забраться. Меня малина ждёт – волей буду наслаждаться. Так и передайте.

Дверь за Романом со стоном затворилась, в избе воцарилась тишина.

Тумачинский воспользовался паузой по-своему. Взглянув искоса на Петра, перевёл взгляд на Трофима, и с необычайно лёгкой, почти кошачьей прытью подскочил к нему. Обхватив давно немытые сапоги, запричитал:

– Господи Иисусе! Сынки мои хорошие! Не убивайте, пощадите старого! Мне и жить-то осталось всего ничего. Сам ведь скоро помру.

Мужики, хмуро насупившись, смотрели исподлобья, как отчим Романа вьётся ужом у их ног.

– Ну, был грех в молодости, не отрицаю. Испугался я, оттого и струсил. Но, время-то, какое было? Лихолетье! Месяцами не знали, где фронт, где тыл. Окружили однажды нас фрицы на опушке леса – грязных, голодных, оборванных. Уничтожить решили, всех до единого солдата. Стреляли на моих глазах тех, кто не перешёл на их сторону. И меня бы расстреляли! А я жить хотел. Жи-ить! Вы понимаете?! Разве нет такого права у человека? Разве не для жизни меня мать родила?

Мужики продолжали молчать, переминались с ноги на ногу.