Таежный бродяга
Шрифт:
И вдруг я понял, что они — настоящие, нешуточные, и что сейчас я вовсе не смеюсь…
БРЕД
Недоразумение разъяснилось. Но все же ночлежку я покинул вскоре, ушел — подальше от греха… И помог мне в этом Барон.
Барон (я теперь так и буду его называть) оказался действительно старым актером — весьма известным в прошлом провинциальным трагиком. Он начинал когда-то в Одессе, объехал весь Юг; лицедействовал в Киеве, Харькове и Минске. Успешно играл там шекспировского Фальстафа, горьковского Барона. А затем попал под волну террора (в послевоенные годы, как известно, Белорусский государственный театр был подвергнут чистке и сослан в Сибирь почти в полном составе.) Здесь, в захолустье, старик опустился, стал запивать. Он еще, правда, продолжал выступать в местном театрике, но уже — не в главных ролях. И вообще не часто… Когда случался очередной запой, он бросал службу, уходил из дома, и скрывался ото всех — "на дне". И, бывало, пропадал в ночлежке неделями. В один из таких вот периодов мы как раз и познакомились! Потом Барон исчез. Но ненадолго. И однажды опять появился — весь опухший, небритый, растерзанный. И новая эта наша встреча была уже иной — приятельской. Он сразу же пригласил меня "огорчиться водочкой", "принять полкило отравы". И я принял, конечно… И в завязавшейся хмельной беседе открыл ему все; рассказал о себе без утайки.
— Сделаем вот что, — объявил, поразмыслив, Барон. — Пойдем-ка, брат, в театр! Директор там — гад. Но главный режиссер (хоть он тоже гад) все-таки человек наш, вырос на подмостках и знает меня еще по старым временам. Помнит, как я гремел! И думаю, он поможет… Куда-нибудь мы тебя воткнем…
Только вот вопрос: что ты умеешь? Помощником осветителя — смог бы? В электричестве разбираешься?
— Н-нет… Я всю жизнь его как-то побаиваюсь, — признался я. — А вдруг — ударит?!
— Ну, подумаешь, — возразил растерянно Барон. — Ну, что ж такого… Если даже и ударит… Все же ведь, током — не ножом!
— Так, милый, нож-то, как раз — не страшен, — пьяно принялся я объяснять, — тут все просто, все естественно…
— Интересная у тебя точка зрения, — пробормотал он, разливая водку по стаканам. — Какая-то первобытная. А впрочем, я тебя понимаю.
И шумно глотнув, Барон склонился ко мне — вытянул дудкой толстые свои губы:
— Я, дружок, по правде говоря, и сам его боюсь.
— Кого — его?
— Ну, тока…
Какое-то время мы оба молчали, думая каждый о таинственных силах электричества. Барон сидел, подперев кулаком волосатую щеку. Физиономия его перекосилась, и правый глаз зажмурился.
Потом он сказал:
— Эх, если бы ты в гримерном деле понимал… Нам сейчас до зарезу нужен гример!
— В свое время я, вообще-то, мечтал стать художником, — неуверенно произнес я, — учился у неплохих мастеров.
— Да ну? — Он задрал косматую бровь. — Не врешь?
— Нет, правда, — заторопился я. — Даже работал немного в Москве — как график, плакатист… Но это все давно было, сразу после войны. И недолго.
— Неважно, — прогудел Барон, оживившись. — Главное, чтоб закваска имелась!
— И предупреждаю заранее: с гримом я, все-таки, никогда…
— Ничего, малыш, не боги горшки обжигают. — Он распрямился, тряхнул щеками. — Для начала я тебе разъясню кое-что. А дальше все само пойдет… Наш гример, Володя, тоже ведь был самоучка.
— А куда он, кстати, подевался?
— Да болван эдакий — повесился…
— Что-о? — удивился я, — почему?
— Говорят, из-за любви… Ты ее еще увидишь, эту актрисочку; ее уборная как раз возле гримерной мастерской. Что между ними было — не знаю. И вообще, решительно не могу себе представить, чем там можно увлечься… Это же не женщина — гиена. А вот, поди ж ты, — любовь! Да еще роковая! Ну, как тут не вспомнить пророка Исайю: "Блаженны вы, сеющие при всех водах". Это, конечно, мудро, правильно… Но все-таки, вешаться-то — зачем?
Вот так я попал в театр и начал подвизаться на новом поприще!
Гримерная мастерская представляла собою небольшую комнатку, заваленную бутафорским хламом. У одной ее стенки помещался обширный, многостворчатый, зеркальный трельяж, а другая — противоположная — была сплошь увешана разноцветными париками. Здесь я работал. И здесь же — спал.
Впервые приведя меня сюда, Барон сказал:
— Ну вот, дружок, твое новое убежище. Твой кров… К себе, извини, жить я тебя не зову — боюсь. Жена у меня нервная, ненавидит всех моих друзей; считает, что они меня спаивают, и встречает их утюгами… А тут ты будешь полным хозяином. Ну, как? — Он посмотрел на меня из-под нависших бровей. — Подходит? Нравится?
— Вполне, — улыбнулся я. — Еще бы!
Потом он прочитал мне небольшую лекцию об основах гримерного ремесла. И показал, как пользоваться париками.
Перебирая их — стоя у дощатой стенки — Барон сказал:
— А вот там, с той стороны, как раз и обитает Гиена… Переодевается… И Володя общался с ней следующим образом — гляди!
И он, отогнув один из париков, указал на узкую, заткнутую грязной тряпкою, щель.
— Любовался, дубина эдакая, подглядывал… Мастурбировал, что ли?
Уроки Барона пригодились мне и очень: занимался он со мною, правда, не долго (наступил очередной запой, и старик снова исчез.) Но все же, с помощью его, я успел приобрести необходимые навыки. А дальше — как справедливо выразился мой учитель — все пошло само…
Я принят был на работу с двухмесячным испытательным сроком. И уже верил, что испытание — выдержу. Если, конечно, ничто не помешает… Но что же здесь могло помешать?
Работал я усердно, держался замкнуто, в театральные интриги не встревал, и вообще ни с кем не сближался. Среду эту я, в общем, знал и старался держаться от нее подальше.
Хотя нет. Была все же одна фигура, к которой я испытывал некий, необъяснимый интерес.
Роясь в париках, я нередко наталкивался взглядом на щель, заткнутую тряпкой. И постепенно заразился любопытством и все чаще стал прислушиваться к звукам за стеною.
Оттуда доносились порою невнятные голоса, какая-то возня, кобылиное ржание. И как-то раз я не выдержал. И вынул тряпку — несмелой рукой…
И увидел двух женщин. Одна из них, стройная, худенькая и совсем еще на вид молодая, была в балетной пачке. Присев на стул, она усердно массировала свои ноги. Другая, — постарше и поплотнее — стояла, кутаясь в халатик, у зеркала.
Оглаживая тугие, крепкие икры, молодая сказала:
— Кормильцы мои…
— Эх, ты, дурочка, — ответила старшая. И повернулась к ней, усмехаясь ярким, маленьким ртом. — Ничего ты не понимаешь…
Небрежным жестом отворила она полу халата. (Под ним обнажилось желтоватое тело.) И ладошкой — легонько — похлопала себя по низу живота:
— Вот, что всех нас кормит! Только это одно.
И сейчас же я подумал, — поспешно затыкая щель: Ого! Так вот она какая, Гиена. Это наверняка — она… Плотоядная баба, сразу видать.
Несколько дней я старался не задерживаться у этой стенки и не думать о том, что творится за нею… Но потом, как-то невзначай, помимо воли, снова потянулся к щели.
Я иду по скользкому пути Володи, — усмехнулся я.
И колеблясь и замирая, заглянул в обиталище Гиены.
Она была одна и, на сей раз, — безо всякой одежды! И сидела она теперь лицом ко мне, с отрешенным, задумчивым видом. Лицо у нее было весьма миловидное, но с какими-то мелкими, острыми чертами…
Она сидела, вольно раскинувшись на стуле. Обнаженные ноги ее были раздвинуты. В одной руке дымилась папироска. А другою — она поддерживала большую, мягкую свою грудь.