Чтение онлайн

Огромный кедр, свалившийся от старости, лежал поперек тропы. Тихон стал его обходить и вдруг остановился, замер, не смея верить себе. Женьшень! Вот это действительно счастье! Люди годами бродят по тайге в поисках этого неприметного с виду растения, глубоко уходящего в землю разветвленным корнем, а он набрел на него невзначай.

Выкопал драгоценный корень, похожий на куколку, прикинул на ладони: золотников сорок, не то и больше потянет. Удачный денек!

Завернул корень в платок и пошел, забираясь в глубь уссурийской тайги. Заметил отпечатки копыт пятнистого оленя, а чуть поодаль — свежую лежку тигрицы. Еще выпрямлялись примятые былинки. Тихон взял на изготовку винтовку, поднялся на гору. Вложив два пальца в рот, засвистел. Это для порядка: пусть властитель гор знает свое место.

Внизу змеилась бурная речка. На берегу — солонцы. Соль белой порошей проступила на поверхность земли. Изрытая копытами земля зачерствела, как дубленая кожа. На песчаной косе стоял матерый лось. В стороне бродила лосиха с лосенком. Среди стволов осины мелькали ее светло-коричневые бока и седоватая подпалина на обвислом вымени.

Лось почуял человека. Крупная голова с ветвистыми рогами оторвалась от воды. Тихон поднял винтовку. Через прорезь прицела виднелся большой, кроткий, агатовый глаз. Зверь стоял как завороженный, с губы падали в реку капли.

Бежали секунды. Медленно давил палец на спусковой крючок. И неожиданно для себя, повинуясь какому-то внутреннему чувству, Тихон резко опустил винтовку. Опустил — и сам удивился: узнают односельчане, засмеют. Зверь, словно поняв, что опасность ему больше не грозит, успокоился, склонился к воде.

На рассвете Тихон вышел к Уссури. Река широко разлилась. Торчали верхушки затопленных деревьев, над водой виднелось несколько крыш, будто плоты на приколе. По одной из них метался золотисто-рыжий петух. На трубе примостился жалобно мяукающий кот. Над ними чертили бесконечные круги быстрые стрижи. В пене между крышами вертелись щепки, солома, какое-то тряпье, а дальше, на стремнине, плыли бревна, кружился в водовороте стог сена.

Задернутая предутренней дымкой, на крутом берегу раскинулась казачья станица Раздолье. Глухо доносились рожок пастуха, мычание коров, блеяние овец. Все знакомое, родное…

Лодки не было видно, на берегу — ни души. Пришлось ждать. Только в полдень удалось ему поймать оторвавшуюся от причала и плывшую по течению лодку.

Полноводная Уссури капризна, норовиста: чуть оплошаешь — посудина перевернется. Гимнастерка взмокла от пота, липла к лопаткам. В охотку работа Тихону, поотвык от крестьянской жизни. Плечи наливались силой, вода под ударами весел кипела, лодка стремительно неслась к берегу. Переплыв реку, он прикрутил лодку к бревну и пошел в станицу.

У околицы Тихона окружили босоногие, чумазые ребятишки, с любопытством разглядывали, ожидая, к какой избе свернет вооруженный солдат.

Станица делилась на, две половины: Верховскую и Понизовую. В Верховской — дома добротные, срубленные из кондовой лиственницы, под железом. В садах — черемуха, рябины. Огороды простирались до заливных лугов. Зеленели поля знаменитой амурской пшеницы. Во дворах мычал сытый скот, пригнанный пастухами с пастбищ. Здесь безраздельно властвовал станичный атаман Селиверст Жуков, казак крепкий, прижимистый и оборотистый. Его слово — закон, по нему равнялись состоятельные хозяева. Это коренные жители Раздолья, потомки первозасельцев. Их прадеды пришли с первыми казачьими отрядами, захватили лучшие земли. После того как появились на Уссури крестьяне — переселенцы, их хозяйства стали пухнуть на дешевом батрацком труде.

В Понизовой — беднота, батраки и зверобои из переселенцев. Пашни, как заплаты, лепились по склонам гор, на приусадебной земельке — каменистой и суглинистой — с добрым возом сена не развернешься. Тут и скот похуже, и лошаденки помельче, и дома наспех рублены. Понизовские пахали, сеяли, косили и молотили хлеба верховских. Тут верховодил суровый, неподкупный старик — Сафрон Ожогин, с давних пор признанный вожак иногородней бедноты. К его голосу прислушивались, к нему шли за советом.

Был воскресный день. Парни играли в городки. Как и всегда, за одной чертой — верховские, за другой — понизовские. Победа клонилась на сторону верховских.

Приземистый, в офицерской папахе парень, поигрывая битой, насмехался:

— Эй, михрютки, подпруги подтягивай!

Казачата гоготали. В коренастом парне Тихон признал своего одногодка, Кольку Жукова, сына Селиверста. В день объявления войны они вместе ушли на призывной пункт: Тихон попал в солдатские казармы, а гимназист Николай пристроился в военное училище.

Парни Понизовки смотрели на солдата, но признать односельчанина не торопились: ошибешься, нарвешься на острое словечко. Останавливал от поспешности и георгиевский крест и лычки младшего унтер-офицера на погонах.

Сидевший на бревнах костлявый одноглазый парень с радостным возгласом поднялся навстречу:

— Тихон! Вернулся?

— Федот! Здравствуй, дружище!

Тихон обнял давнего друга и однополчанина. Вместе сражались, вместе делили горе и радость солдатской жизни. В августе шестнадцатого года Федот был ранен и демобилизован.

Присели на бревна, закурили.

Разговаривая, Тихон изредка косился на игроков. Перед уходом в армию испытал он на себе унизительное торжество верховских. Оплошал в игре, потащил на своей спине Кольку через всю станицу под насмешки принаряженных девок.

Федот подметил его взгляд, подтолкнул плечом.

— Старый должок не прочь отплатить, а-а?

Хоть и негоже, не заявившись домой, вступать в игру, а захотелось силы испытать, да и старая обида давала знать о себе. Тихон спросил:

— Примут ли?

Скинул с плеч скатку, пристроил на бревне винтовку, закатал рукава. Вместе с Федотом подошел к игрокам, по обычаю выговорил скороговоркой:

Парень в стоптанных ичигах, коновод понизовских, почесал затылок, для степенности помедлил.

— Видать заядлого. Эх, была не была, становись под мое начало!

Колька исподлобья глядел на унтера. Ждал, когда тот первый поздоровается, раздумывал. Можно, конечно, поспорить: игра в разгаре, команды составлены. Да заманчиво на детине с георгиевским крестом по станице гоголем проехать. Очень заманчиво!

— Трусишь, Жучок, в кишке слабит! — крикнули из толпы.

Колька побагровел.

— Крой, унтер! Уговор по чести: смажешь — не скули — подставляй спину. По рукам!

Сидевшие на бревнах парни запротестовали: игра на интерес, подобает ли унтеру с георгиевским крестом спину подставлять, в команде и без него хватит людей под чехарду-езду.

Тихона же захватил азарт.

— Слово солдата!

Колька протянул руку.

— Слово и честь русского офицера!

Установили пушку. Тихон прикинул биту — тяжелую дубовую палку, прищурил глаз и, чуть пригнувшись в коленях, подался всем телом вперед. Городки со шмелиным жужжанием влепились в прясло.