Таганский перекресток
Шрифт:
— Значит, голодная!
— Папа, я хочу сказать…
Это был импульс. Внезапный, неосознанный. «Рассказать отцу о „них“! Прямо сейчас! Немедленно! Пусть даже при его дуре…»
— Катюха! — Он поднял вверх указательный палец. — Марш мыть руки! Потом поговорим!
Когда Катя вышла из ванной, стол уже накрыли: три тарелки куриного супа из пакетиков и бутылка белого вина. Готовить Ларочка не умела и даже гадость быстрого приготовления ухитрилась сварить комками. Иногда складывалось впечатление, что она портит все, к чему прикасается, все, что попадает ей в руки. Оказалась под руками Катина семья — и ее испортила. Проехала, как на бульдозере, разорвала. Когда-то, давным-давно, девушка ненавидела крашеную женщину, заходилась от злобы при одном упоминании ее имени, мечтала о ее смерти. Маленькой Кате казалось, что все случилось именно из-за нее, из-за хитрой, крашенной под блондинку Ларочки, из-за дешевой певички, подвизавшейся в недорогих кабаках. Кате казалось, что, не будь ее, отец никогда бы…
Двадцать лет назад он считался подающим надежды музыкантом, будущим Полом Маккартни или Андреем Макаревичем. На втором курсе Гнесинки у отца вышел дебютный альбом, и он бросил учебу — разве состоявшейся звезде нужно сидеть за партой? И завертелась карусель. Гастроли, пьянки, снова гастроли, похвальные вопли собутыльников: друзей-критиков и просто друзей — и опять гастроли. Через пять лет, когда Катя уже родилась, отец засел писать второй альбом — раньше времени не было. И через полгода работы выяснил, что его песни никому не нужны. Знаменитый продюсер, в свое время начинавший работать с группой, давно исчез с горизонта, и выпущенный карликовым тиражом диск остался пылиться на полках музыкальных магазинов. Даже пиратских копий не появилось. Громкие обещания собутыльников оказались мыльным пузырем, и жизнь, еще вчера такая красочная, повернулась спиной. Несколько месяцев они жили только на мамину зарплату. Отец ждал, что вот-вот ему предложат гастрольный тур, обеспечат переполненные стадионы и личный самолет, а затем, уступив требованиям матери, согласился петь в ресторанах и клубах средней руки.
Наверное, этого он ей и не простил.
Ларочка, в отличие от мамы, не говорила: «Если ты такой умный, то почему ты не богатый?» Ларочка шептала: «Милый, еще чуть-чуть, и о тебе снова заговорят. У нас все будет. Мир ляжет к твоим ногам». Стареющей певичке было страшно остаться одной. Отец оказался в ее постели, некоторое время жил на два дома, а потом съехал окончательно. И с матерью развелся.
С тех пор они с Ларочкой пытались стать знаменитыми.
А Катя с мамой пытались жить.
— Я звонил Иосифу, — со значением произнес отец, — он сказал, что сейчас пока рановато. Но месяцев через шесть он подумает насчет тура.
— Это все «Фабрика», — подала голос Ларочка. — Телемальчики клонированные. Оккупировали все приличные площадки в стране. Ужас!
— Бездарности!
— Тупицы!
Суп съеден, вина в бутылке осталось лишь на донышке, и покрасневший отец оседлал любимую тему.
— Все карты спутали, мерзавцы! Пипл тупой, хавает всякую дрянь. «Ла-ла-ла». «Уси-пуси». Тьфу! Концептуальная музыка никому не нужна! Смысл в текстах не ищут, уроды!
— Твой отец гений, — заявила Ларочка. — Как раз вчера он сочинил потрясающую песню.
Катя вежливо улыбнулась.
— Я еще не репетировала, но для тебя могу спеть.
— Это завистники! И бездарности! Лезут из всех щелей.
— Там такой припев…
— Конечно, у них деньги на раскрутку. По ящику — они. В рекламе — они. Конечно, их знают.
— Великие строчки! Гениальный текст!
— Песни, что на «Фабрике» поют, я за пять минут пишу! И выбрасываю! Потому что мне стыдно их показывать приличным людям. Я — художник…
Старый кирпичный дом, в котором жил Николай Александрович Шепталов, Катя нашла не сразу. Во-первых, она вообще с трудом ориентировалась в незнакомых местах, а во-вторых, шестой корпус Шепталова оказался довольно далеко от улицы, и девушке пришлось побродить по дворам, путаясь в лабиринте сквериков, детских площадок, гаражей, неожиданно появляющихся заборов и помоек. В какой-то момент она даже собралась плюнуть на все, но упрямство, а также неприятные воспоминания о ночном кошмаре заставили ее двигаться вперед. Катя понимала, что, если она бросит свою затею на полпути, страшное видение вернется. И это понимание помогло ей продолжить поиски спрятавшегося среди кленов и тополей шестого корпуса и в конце концов найти его.
И найти Шепталова.
Гроб как раз вынесли из подъезда и принялись грузить в автобус. За происходящим внимательно наблюдала небольшая группа родственников в траурных одеждах. Одна из женщин плакала, лысый мужчина негромко руководил погрузкой, остальные собравшиеся молчали.
Приближаться к ним Катя не стала. Медленно прошла через детскую площадку и остановилась за спинами зевак.
— Молодой совсем, — вздохнула старушка в черном платке.
Традиционная фраза, обязательно звучащая при известии о смерти. Сколько бы ни было покойнику лет, найдется среди провожающих такой, кто сочтет своим долгом напомнить: «Молодой какой, ему бы еще жить да жить…»
— Сорок девять, — добавила тетка в красном плаще.
— А что случилось? — Это другая тетка, с пакетом в руке. Шла из магазина и заинтересовалась.
— Рак у него был, — поведала старушка. — Неоперабельный, потому что нашли поздно. Мучился Коля, мучился да и помер. Кто-то далее говорит: облегчение ему вышло. Вот.
— Страшное дело, — вздохнула тетка.
— Кошмар, — согласно кивнула старушка и перекрестилась.
Гроб погрузили, родственники заняли места в автобусе, и печальный кортеж выехал со двора.
— В последний путь, так сказать…
— Ни детей, ни жены, — продолжила вздыхать старушка. — Был Коля Шепталов, и нет его.
— К нему вроде женщина какая-то ходила?
— Медсестра.
— А квартиру он приватизировать успел?
— Вряд ли, — подумав, бросила тетка в красном, — а то с чего бы это родственникам такими хмурыми быть? Теперь непонятно, кому жилплощадь достанется.
— Знамо кому: новому русскому какому-нибудь. Район у нас видный, сразу налетят, вороны…
Слушать разворачивающуюся дискуссию о квартирах, бандитах и взяточниках из префектуры Катя не стала. Закурила, развернулась и побрела к метро.
«Я позвонила, и он умер».
«Я позвонила, и он умер».
Думать о чем-то другом девушка не могла.
«Я позвонила, и он умер».
А вечером она впервые услышала в телефонной трубке глубокий голос незнакомки:
«Катерина?»
«Да».
«Не стоит пугаться того, чего не изменить. Прими свой дар как должное».