Чтение онлайн

Пенкроф прежде служил на китобойном судне, поэтому тушу разделывали под его руководством по всем правилам: занятие было не из приятных и длилось три дня, но ни один колонист не отказался от работы — даже Гедеон Спилет, который, как заявил Пенкроф, «сумеет из всякой беды выбраться».

Сало разрезали на ровные ломти в два с половиной фута толщиной, затем их разделили на куски весом, вероятно, по тысяче фунтов и растопили в огромных глиняных чанах, которые колонисты привезли к месту работы, ибо им не хотелось загрязнять окрестности плато Кругозора; жира вышло на треть меньше. Но всё же запасы получились изрядные: из одного лишь языка добыли шесть тысяч фунтов жира, а из нижней губы — четыре тысячи.

Пригодился не только жир, благодаря которому колонисты надолго запаслись стеарином и глицерином, мог найти применение и китовый ус, хотя жители Гранитного дворца обходились без зонтов и корсетов. В пасти кита с двух сторон верхней челюсти свисало по ряду эластичных роговых пластинок, их было около восьмисот. Пластинки сужались книзу, и их ряды напоминали две огромные «гребёнки» с зубьями в шесть футов длиною. Эти гребёнки задерживали уйму микроскопических животных, рыбёшек и моллюсков, которыми питается кит.

Закончив, к общему удовольствию, работу и оставив тушу на растерзание прожорливым птицам, под клювами которых она должна была бесследно исчезнуть, колонисты вернулись домой к своим каждодневным делам.

Однако Сайрес Смит не сразу приступил к постройке судна, а принялся что-то мастерить; глядя на него, колонисты сгорали от любопытства. Он взял дюжину пластинок китового уса, разрезал каждую на шесть равных частей и отточил по концам.

— Что мы с ними будем делать, мистер Смит? — спросил Герберт, когда инженер обточил пластинки.

— Будем бить волков, лисиц и даже ягуаров, — ответил Сайрес Смит.

— Теперь?

— Нет, зимой, когда нам поможет лёд.

— Ничего не понимаю… — произнёс Герберт.

— Сейчас поймёшь, дружок, — отозвался инженер. — Не я изобрёл эту штуку — она в ходу у охотников-алеутов в той части Америки, которая принадлежит русским. [9] Так вот, друзья мои, как только наступят морозы, я согну в кольца все эти пластинки китового уса и буду поливать их водой, покуда они не покроются льдом, — им тогда и не распрямиться; потом начиню ими куски сала и разбросаю по снегу. Что же будет, если голодный зверь проглотит такую пластинку? А вот что: лёд в желудке растает от тепла, китовый ус распрямится, острые его концы пронзят внутренности хищника.

— Хорошо придумано! — воскликнул Пенкроф.

— Вот мы и сбережём порох и пули, — добавил Сайрес Смит.

— Да это получше всякой западни! — вставил Наб.

— Что ж, подождём до зимы!

— Подождём до зимы.

Между тем работы по постройке судна подвигались, и к концу месяца оно было наполовину обшито. Уже и теперь можно было сказать, что судно получается превосходное и будет отлично держаться на воде.

Пенкроф работал с несказанным воодушевлением и только благодаря своему могучему здоровью мог преодолевать усталость; а тем временем товарищи, в награду за все его труды, готовили ему приятный сюрприз, и 31 мая ему суждено было испытать чуть ли не самую большую радость в жизни.

В тот день Пенкроф, пообедав, собрался было встать из-за стола, как вдруг почувствовал, что кто-то положил ему на плечо руку.

То была рука Гедеона Спилета; журналист сказал:

— Постойте, дорогой Пенкроф, что же вы убегаете? А десерт?

— Благодарю, мистер Спилет, — ответил моряк, — мне некогда.

— Ну хоть чашечку кофе, дружище?

— Не хочется.

— Ну, а трубочку?

Пенкроф вдруг вскочил, и его широкое добродушное лицо побледнело: он увидал, что журналист протягивает ему набитую трубку, а Герберт — уголёк.

Моряк хотел что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова; он схватил трубку, поднёс её к губам, прикурил об уголёк и сделал несколько затяжек.

Сизый душистый дымок заклубился облаком, а из этого облака раздался радостный голос:

— Табак, воистину табак!

— Да, Пенкроф, — отозвался Сайрес Смит, — и табак отменный!

— О, божественное провидение! Творец всего сущего! — воскликнул моряк. — Теперь на нашем острове есть всё, что душе угодно!

И Пенкроф курил, курил без конца.

— А кто же нашёл табак? — спросил он вдруг. — Конечно, ты, Герберт.

— Нет, Пенкроф, мистер Спилет.

— Мистер Спилет! — воскликнул моряк, сжимая в объятиях журналиста, которому ещё не доводилось попадать в такие тиски.

— Ох, Пенкроф! — простонал Гедеон Спилет, с трудом переводя дыхание. — Воздайте благодарность и Герберту, который определил, что это табак, и Сайресу Смиту, который приготовил курево, и Набу, которому так трудно было держать язык за зубами.

— Да, друзья, я вас непременно отблагодарю. До самой смерти не забуду!

Зима наступила в июне — этот месяц в Южном полушарии подобен декабрю северных широт. Пора было позаботиться о тёплой и прочной одежде.

Колонисты настригли шерсти с муфлонов, и теперь предстояло изготовить ткань из этого драгоценного сырья.

Само собой разумеется, у Сайреса Смита не было ни чесальной, ни трепальной, ни гладильной, ни прокатной, ни сучильной, ни прядильной машины, ни механической прялки, чтобы прясть шерсть, ни ткацкого станка, чтобы изготовить ткань, и ему пришлось обойтись самыми простыми средствами, так чтобы не ткать и не прясть. Он и в самом деле решил попросту воспользоваться тем, что шерсть, когда её раскатываешь, сваливается, волокна её сцепляются и переплетаются, — таким образом изготовляют войлок. Итак, войлок можно было изготовить самым простым способом и, валяя шерсть, получить грубую, но очень тёплую материю. Шерсть у муфлонов была короткая, а для изготовления войлока как раз такая и нужна.

Инженер с помощью своих товарищей, считая и Пенкрофа, которому ещё раз пришлось бросить постройку бота, принялись за подготовительные работы: надо было очистить шерсть от пропитавших её маслянистых и жирных веществ, которые называются «жиропотами». Шерсть обезжирили так: погрузили её в чаны, наполненные водой, нагретой до семидесяти градусов, и продержали там сутки; затем как следует промыли в содовом растворе, выжали под прессом, и шерсть была готова для валянья, то есть для производства войлока — плотной, но грубой материи, не имеющей особой ценности в промышленных центрах Европы и Америки, но весьма дорогой на «рынках острова Линкольна».