Чтение онлайн

— Который в действительности был его отцом?

— Совершенно верно. Также были убиты и все телохранители, в живых остался только возница, который бежал с места схватки. Он вернулся обратно в Фивы и рассказал, что царь Лай убит разбойником. Царица и все жители Фив сильно горевали, но у них была и ещё одна причина для огорчения.

— Какая?

— Сфинкс, страшное чудовище с телом льва и головой женщины. Он стерёг дорогу, ведущую в Фивы, и умерщвлял всех проходящих мимо, кто не мог разгадать загадку, которую он им задавал. Жители Фив даже обещали, что тот, кто разгадает загадку сфинкса, женится на царице Иокасте и станет царём Фив.

Я опять присвистнул.

— Эдип, который уже забыл, что ему пришлось прибегнуть к мечу за время своего долгого пути, подошёл наконец к горе, где жил сфинкс, и сфинкс задал ему такую загадку: кто ходит на двух, на трёх и на четырёх ногах?

Папашка посмотрел на меня: ему хотелось знать, сумею ли я отгадать эту трудную загадку. Я только помотал головой.

— "Это человек, — сказал Эдип. — Утром он ползает на четвереньках, днём ходит на двух ногах, а вечером — на трёх, потому что ему приходится пользоваться палкой". Эдип правильно разгадал загадку, сфинкс этого не пережил, упал с горы и разбился насмерть. Так получилось, что Эдипа приняли в Фивах как героя. Он получил обещанную награду и женился на Иокасте, которая в действительности была его родной матерью. Со временем у них родились два сына и две дочери.

— Вот чёрт! — заметил я. Я всё время слушал, не отрывая глаз от папашки. Но теперь должен был взглянуть на место, где Эдип убил своего отца.

— Однако история на этом не кончается, — продолжал папашка. — Вскоре в Фивах разразилась страшная эпидемия чумы. В то время греки считали, что такое несчастье объясняется гневом Аполлона и что этот гнев имеет глубокие корни. Так что им снова пришлось обращаться к дельфийскому оракулу, чтобы узнать, почему бог наслал на них такую ужасную болезнь. Пифия ответила, что город должен найти того, кто убил царя Лая, а иначе Фивы погибнут.

— О Господи! — воскликнул я.

— Теперь именно царь Эдип начал искать того, кто убил предыдущего царя. Он никогда не связывал схватку на дороге с убийством царя Лая.

Сам того не зная, убийца Эдип должен был раскрыть своё собственное преступление. Первым делом он спросил у одного прорицателя, кто убил царя Лая, но тот отказался отвечать на этот вопрос, считая, что правда чересчур страшна. Однако Эдип, который хотел сделать всё, что в его силах, чтобы помочь своему народу, сумел в конце концов узнать правду. Прорицатель сказал, что Эдип сам и был убийцей Лая. Хотя Эдип и вспомнил то, что случилось когда-то на дороге, и должен был признать, что совершил цареубийство, у него ещё не было никаких доказательств, что он был сыном Лая. Но Эдип был справедливый человек, которому хотелось, чтобы на стол были выложены все карты. В конце концов ему удалось устроить встречу старого пастуха из Фив с пастухом из Коринфа, тогда-то и подтвердилось, что он убил собственного отца и женился на матери. Когда страшная правда дошла до Эдипа, он выколол себе глаза. По-своему он был слепым всю жизнь.

Я перевёл дух. Мне эта древняя история показалась глубоко трагичной и страшно несправедливой.

— Воистину, это самое настоящее родовое проклятие, — сказал я.

— Царь Лай и Эдип много раз пытались уйти от судьбы. Но, если верить грекам, это совершенно невозможно.

Мы молча проехали через Фивы. Мне показалось, что папашка задумался о собственном родовом проклятии, во всяком случае, он не сказал ни слова.

Основательно поразмышляв над трагической историей царя Эдипа, я вытащил лупу и книжку-коврижку.

"Рано утром меня разбудил петух. Сперва мне показалось, что я дома, в Любеке, но, ещё не стряхнув с себя сон, я вспомнил о кораблекрушении. Вспомнил, что я вытащил спасательную шлюпку на берег в небольшой лагуне, окружённой пальмами. А потом пошёл в глубь острова и заснул на берегу большого озера. Во сне я плавал с косяком золотых рыбок.

Но проснулся ли я там? Может, старый моряк, который прожил на острове больше пятидесяти лет и, кроме того, населил остров пятьюдесятью тремя живыми карликами, мне только приснился?

Я решил попытаться ответить на эти вопросы до того, как открою глаза.

Это не мог быть сон! Я лёг спать в доме Фроде, стоявшем на склоне над маленьким селением…

Я открыл глаза. Лучи утреннего солнца проникали в тёмную комнату. Я понял, что всё, пережитое мною, было так же истинно, как солнце и луна.

Тогда я встал и огляделся. Но где же Фроде? В то же время я заметил маленькую деревянную коробку. Она стояла на полке у двери.

Я снял её с полки и обнаружил, что она пуста. Должно быть, в ней лежали старые карты до своего великого превращения.

Поставив коробку на место, я вышел из дома. У крыльца, заложив руки за спину, стоял Фроде и смотрел вниз, на селение. Я встал с ним рядом. Мы оба молчали,

Внизу у карликов кипела бурная деятельность. Селение и окрестные склоны были залиты солнцем.

— День Джокера… — проговорил наконец Фроде. По его старому лицу мелькнула тень огорчения.

— Что за День Джокера? — снова спросил я.

— Давай позавтракаем на свежем воздухе, — сказал Фроде. — Садись, мой мальчик, сейчас я всё принесу.

Он показал мне на скамью, стоявшую у стены дома перед небольшим столиком. Даже сидя, я мог любоваться замечательным видом. Несколько карликов тащили из селения какую-то повозку. Наверное, это были трефы, которые работали на земле. Из стекольной мастерской доносился звон стекла.

Фроде принёс хлеб, сыр, молоко моллуков и тёплый туфф. Потом сел рядом со мной. Вскоре он снова начал рассказывать о первых годах жизни на острове.

— Я часто вспоминаю это время как время пасьянсов, — сказал он. — Меня мучило одиночество. Может быть, поэтому нет ничего удивительного в том, что пятьдесят три игральные карты превратились для меня в такое же количество фантастических образов. Мало того. Карты вообще стали играть важную роль в том календаре, которого мы придерживаемся здесь, на острове.

— Что это за календарь?

— Это наш календарь. В году пятьдесят две недели — то есть на каждую карту колоды приходится по одной неделе.

Я начал считать в уме.

— Пятьдесят два на семь будет триста шестьдесят четыре, — сказал я.

— Верно. Но в году бывает триста шестьдесят пять дней. Этот один лишний день мы называем Днём Джокера. Он не относится ни к какому месяцу и ни к какой неделе. Это лишний день, день, в который может случиться всё что угодно. А каждый четвёртый год у нас бывает даже два таких дня.