Чтение онлайн

Он и прежде знал это, надеялся, чувствовал и думал об этом, но именно в эту минуту на него как будто сразу хлынуло что-то — радостное сознание и уверенность в этом, — а чувство это было так сильно, что он не мог не заговорить.

— Я буду жить вечно… во веки веков! — гордо воскликнул он. — Я узнаю тысячи и тысячи вещей… про людей и про тварей, и про все, что растет, как Дикон! И я всегда буду вызывать волшебную силу! Я здоров, здоров! Мне хочется крикнуть что-нибудь — что-нибудь радостное и благодарное!

Бен Уэтерстафф, который работал возле розового куста, обернулся и поглядел на него.

— Ты мог бы спеть славословие, — посоветовал он самым ворчливым тоном, хотя не имел никакого определенного мнения о славословии и напомнил об этом без особого благоговения.

Но у Колина был пытливый ум, и он никогда не слышал про славословие.

— Что это такое? — спросил он.

— Дикон может спеть тебе это, я думаю, — ответил Бен.

— Это поют в церкви, — ответил Дикон с улыбкой. — Моя мать говорит, что это, наверно, поют жаворонки, когда просыпаются утром.

— Если она так говорит, значит, это хорошая песня, — сказал Колин. — Я сам никогда не был в церкви. Я всегда был болен. Спой, Дикон, мне хочется послушать!

Дикон сделал это очень просто и непринужденно. Он понимал чувства Колина лучше его самого, понимал инстинктивно, не подозревая даже, что понимает. Он стащил шапку с головы и с улыбкой оглянулся вокруг.

— Ты должен снять шапку, — сказал он Колину, — и ты тоже, Бен, и надо встать.

Колин снял шапку. Солнечные лучи блестели на его густых волосах, и он напряженно следил за Диконом.

Дикон встал среди деревьев и розовых кустов и запел просто и непринужденно, приятным и сильным детским голосом:

Когда он закончил, Бен остался стоять неподвижно, упрямо стиснув зубы, не сводя тревожного взгляда с Колина. Лицо Колина было задумчиво.

— Это очень хорошая песнь, — сказал он. — Она мне нравится. Может быть, это и есть то, что мне хочется сказать… когда я хочу крикнуть, что благодарен волшебной силе… — Он остановился и подумал, несколько озадаченный. — Быть может, это и есть волшебная сила… быть может, она именно это… Быть может, это одно и то же… Как можно знать точное название всему? Спой это опять, Дикон! Давай попробуем. Мери… я тоже хочу петь… это моя песнь. Как она начинается, Дикон? «Хвалите Господа, Который ниспосылает все блага»?

Они снова спели — Мери и Колин так мелодично, как умели; голос Дикона звучал довольно громко и красиво, а при второй строке Бен хрипло откашлялся и при третьей запел очень сильно, даже слишком. Когда затихло «аминь», Мери заметила, что с Беном случилось то же самое, что в тот день, когда он узнал, что Колин не калека, — его подбородок дергался, и сам он мигал, и его загрубелые старческие щеки были влажны.

— Я прежде никогда не понимал смысла в славословии, — сказал он хрипло, — а теперь, пожалуй, изменю свое мнение… Я уверен, что в тебе прибавилось пять фунтов весу на этой неделе, мистер Колин, целых пять!

Колин смотрел в саду на что-то, привлекшее его внимание, и выражение лица его вдруг стало испуганным.

— Кто-то идет сюда? — быстро спросил он. — Кто это?

Калитка в поросшей плющом стене тихо отворилась, и вошла какая-то женщина. Она вошла при последней строке их песни и остановилась, слушая и глядя на них. На фоне плюща, в длинной синей накидке, на которой пестрели пятна солнечного света, проникавшего сквозь листву, с приятным, свежим лицом, улыбавшимся издали среди зелени, она походила на иллюстрацию в какой-нибудь книге Колина. У нее были чудные ласковые глаза, которые, казалось, смотрели на все сразу — на всех детей, на Бена, на «тварей», на каждый распустившийся цветок. Как ни неожиданно было ее появление, никто из них не подумал, что она ворвалась к ним без позволения. Глаза Дикона так и светились.

— Это мать, вот кто это! — крикнул он и бегом пустился к ней.

Колин тоже направился к ней, а за ним и Мери.

— Это моя мать! — опять сказал Дикон, когда они встретились. — Я знал, что тебе хочется ее видеть, я ей сказал, где спрятана калитка.

Колин протянул ей руку с какой-то гордой застенчивостью.

— Мне хотелось видеть вас даже тогда, когда я был болен, — сказал он, — вас, и Дикона, и таинственный сад… А прежде мне никогда ничего и никого не хотелось видеть.

При виде его приподнятого лица ее лицо вдруг изменилось. Оно вспыхнуло, углы рта дрогнули, и глаза на миг точно заволоклись туманом.

— О, милый мальчик! — вырвалось у нее, и голос ее дрогнул. — Милый мальчик! — сказала она, а не «Мистер Колин». Она, вероятно, сказала бы то же самое Дикону, если бы увидела на его лице выражение, которое тронуло бы ее. Колину это очень понравилось.

— Вы удивляетесь, что я такой здоровый? — спросил он.

Она положила руку ему на плечо и улыбнулась.

— Конечно, — сказала она, — но ты так похож на свою мать, что у меня сердце дрогнуло.

— Как вы думаете, — спросил он с некоторым замешательством, — может мой отец полюбить меня за это?

— Да, конечно, милый мальчик, — ответила она, ласково погладив его по плечу. — Он должен приехать домой, должен приехать!

— Сюзанна Соуэрби, — сказал Бен, подойдя поближе к ней, — посмотри-ка на ноги мальчика, пожалуйста! Три месяца тому назад они были похожи на барабанные палочки в чулках… и люди говорили, что они кривые. А теперь посмотри-ка на них!

Сюзанна Соуэрби засмеялась ласковым смехом.

— Они скоро будут славные, крепкие, — сказала она. — Пусть себе играет и работает в саду, да пьет и ест досыта, тогда лучше их не будет во всем Йоркшире, и слава Богу за это!

Она положила обе руки на плечи Мери и окинула ее маленькое лицо материнским взглядом.

— И ты тоже, — сказала она, — ты выросла такая же крепкая, как наша Сюзанна-Элен. Ты тоже, верно, на свою мать похожа. Наша Марта говорила, будто слышала от миссис Медлок, что она была красивая… Настоящая алая роза будешь, когда вырастешь, моя девочка!

У Мери не было времени обращать много внимания на перемену в своей наружности. Она знала только, что стала «другая», но когда вспомнила, с каким удовольствием смотрела когда-то на свою мем-саиб, она очень обрадовалась, услышав, что когда-нибудь будет похожа на нее.

Сюзанна Соуэрби обошла с ними весь сад; ей рассказали всю историю его и показали каждое дерево, каждый куст, который ожил. Колин шел рядом с нею с одной стороны, а Мери — с другой; оба смотрели на ее ласковое румяное лицо и оба втайне удивлялись приятному чувству, которое она вызывала в них. Она, казалось, понимала их, как Дикон понимал своих «тварей». Она наклонялась к цветам и говорила о них так, как будто они были дети. Сажа шла следом за нею, каркнула раза два и потом взлетела ей на плечо. Когда дети рассказали ей про малиновку и про первую попытку ее детенышей полетать, она опять засмеялась тихим ласковым смехом.