Чтение онлайн

Коллега, к которому я направил его для освидетельствования кишечника, был достаточно проницателен и диагностировал функциональное и даже психически обусловленное расстройство и воздержался от серьезных назначений. Впрочем, ни эти назначения, ни предписанная диета не оказали никакого действия. В годы аналитического лечения не было произвольного опорожнения кишечника (не считая указанных внезапных влияний). Больного удалось убедить, что всякая интенсивная обработка упрямого органа еще ухудшила бы его состояние, и он удовлетворился тем, что вызывал действие кишечника один или два раза в неделю посредством вливания или приемом слабительного.

При изложении нарушений кишечника я предоставил более позднему состоянию болезни пациента места больше, чем это входило в план данной работы, посвященной его детскому неврозу. К этому меня побудили две причины: во-первых, то, что с малыми изменениями симптоматика кишечника, собственно, перешла из детского невроза в позднейший, и, во-вторых, в конце лечения на его долю выпала главная роль.

Известно, какое значение для врача, анализирующего невроз навязчивости, имеет сомнение. Оно является самым сильным оружием больного, предпочтительным средством его сопротивления. Благодаря этому сомнению пациенту удавалось, забаррикадировавшись почтительным безразличием, годами противиться всем усилиям его вылечить. Ничего не менялось, и не было никакого средства убедить его в чем-нибудь. Наконец я понял, какое значение могло иметь для моих целей нарушение кишечника; оно представляло собой ту долю истерии, которая всегда лежит в основе невроза навязчивости. Я обещал пациенту полное восстановление деятельности его кишечника, сделал, благодаря этому обещанию, его недоверие явным и получил затем удовлетворение, видя, как исчезло его сомнение, когда кишечник, как орган, подверженный истерии, начал постепенно восстанавливаться и в течение нескольких недель пришел в норму.

Теперь возвращаюсь к детству пациента, к периоду, когда кал для него не мог иметь значения денег.

Нарушения кишечника у него появились очень рано, прежде всего – самое типичное для ребенка недержание кала. Но мы, безусловно, правы, если не соглашаемся с патологическим объяснением этих ранних случаев и видим в них только доказательство намерения не допустить помехи или задержки в удовольствии, связанном с функцией опорожнения кишечника. Большое удовольствие от острот на эту тему, которое обычно соответствует грубости низших классов общества, сохранилось у него и после начала позднейшего заболевания.

Во время пребывания в семье англичанки-гувернантки неоднократно случалось, что он и няня должны были оставаться в комнате ненавистной воспитательницы. Няня, вполне верно улавливая суть происходящего, констатировала, что именно в эти ночи он пачкался в кровати, чего уже давно с ним не случалось. Он вовсе этого не стыдился, то было выражение протеста по отношению к гувернантке.

Год спустя (в 4 года 6 месяцев), в период страхов, случилось, что он испачкал штаны днем. Он ужасно стыдился и плакал, когда его мыли: он так не может жить. За это время, значит, что-то изменилось, и на мысль об этом изменении нас навело исследование его жалобы. Оказалось, что слова: «Он так не может жить» – он повторял за кем-то другим. Однажды [119] мать взяла его с собой, когда провожала на станцию посетившего ее врача. Дорогой она жаловалась на боли и кровотечения, и у нее вырвались те же слова: «Я так не могу жить»; она не думала, что ребенок, которого она вела за руку, сохранит их в памяти. Жалоба, которую, между прочим, бесконечное число раз он повторял в своей последующей болезни, означала, следовательно, идентификацию с матерью.

Скоро появилось воспоминание о недостающем по времени и своему содержанию звене между этими двумя событиями. Это случилось однажды в начале периодов нападавшего на него страха, когда озабоченная мать велела принять меры предосторожности, чтобы уберечь детей от дизентерии, вспыхнувшей по соседству с имением. Он осведомился, что такое дизентерия, и когда услышал, что при дизентерии находят кровь в испражнениях, то очень испугался и стал утверждать, что и в его испражнениях имеется кровь; он боялся умереть от дизентерии, но посредством исследования его удалось убедить, что он ошибся и что ему нечего бояться. Мы понимаем, что в этом страхе проявилось отождествление с матерью, которая говорила с врачом о своих кровотечениях при сыне. Во время его последующей попытки к отождествлению (в 4 года 6 месяцев) он забыл о кровотечениях; он больше не понимал себя, полагал, что стыдится, и не знал, что дрожит от страха смерти, вполне определенно проявившегося в его жалобе.

Страдавшая женской болезнью мать вообще боялась за детей; весьма вероятно, что его боязливость, помимо собственных мотивов, опиралась еще и на отождествление с матерью. Что же обозначает это отождествление с матерью?

Между дерзким использованием недержания кала в три с половиной года и ужасом перед этим недержанием в четыре с половиной года имело место сновидение, с которого начался его период страхов и которое объяснило ему пережитую им в полтора года сцену [120] и дало ему понимание роли женщины при половом акте. Весьма естественно перемену по отношению к дефекации связать с этим большим переворотом. Дизентерией, очевидно, называлась, по его мнению, болезнь, на которую, как он слышал, мать жаловалась, что с такой болезнью «она не может жить»; он считал мать больной не женской, а кишечной болезнью. Под влиянием первичной сцены он открыл связь между заболеванием матери и тем, что сделал с ней отец [121] , и его страх перед кровью в испражнениях, т. е. страх быть таким же больным, как мать, был отрицанием отождествления с матерью в той сексуальной сцене – тем же отрицанием, с которым он проснулся после сновидения. Но страх был также доказательством того, что в последующей обработке первичной сцены он поставил себя на место матери, завидовал ей в ее отношениях с отцом. Орган, в котором могло проявиться это отождествление с женщиной, пассивно-гомосексуальная установка к мужчине, был анальной зоной. Нарушения функций этой зоны приобрели значение гомосексуальных нежных душевных движений и сохранили это значение во время последующего заболевания.

В этом месте мы, возможно, услышим возражение, обсуждение которого внесет ясность в запутанное положение вещей. Ведь мы уже предположили, что во время процесса сновидения он понял, что женщина кастрирована, что вместо мужского органа у нее «рана», которой пользуются для полового общения, что кастрация является необходимым условием женственности, – под влиянием угрозы такой потери он поменял женскую установку на мужскую и со страхом проснулся от гомосексуальных мечтаний. Как вяжется это понимание полового общения, это признание вагины с отождествлением ее с кишечником для идентификации с женщиной? Не покоятся ли кишечные симптомы на вероятно более старом, находящемся в полном противоречии с кастрационным страхом понимании, что выход из кишечного тракта является местом сексуального общения?

Несомненно, это противоречие существует, и оба понимания вовсе не вяжутся друг с другом. Вопрос только в том, должны ли они вязаться. Наше недоумение происходит оттого, что мы всегда склонны относиться к бессознательным душевным процессам как к сознательным и забывать о глубоком различии обеих психических систем.

Когда в возбужденном ожидании в рождественском сновидении ему представилась картина когда-то наблюденного (или сконструированного) полового общения родителей, то, несомненно, сперва явилось старое его понимание, согласно которому частью тела женщины, воспринимающей мужской орган, является выход из кишечного канала. Что же другое он мог подумать, когда в полтора года был свидетелем этой сцены? [122] А теперь присоединилось то, что впервые случилось в четыре года. Его последующий опыт, услышанные намеки на кастрацию проснулись и набросили тень сомнения на «теорию клоаки», дали ему знание полового различия и сексуальной роли женщины. Он вел себя при этом как вообще ведут себя дети, когда им дают нежелательное для них объяснение – сексуальное или какое-нибудь другое. Он отбросил новое – в данном случае из мотива страха кастрации – и уцепился за старое. Он решил вопрос в пользу кишечника и против вагины таким же образом и из таких же мотивов, как позже он стал на сторону отца против Бога. Новое объяснение было отвергнуто, а старая теория сохранена; последняя могла дать материал для отождествления с женщиной, проявившегося потом как страх перед смертью от болезни кишечника и как первое религиозное сомнение, имел ли Христос попо и т. п. Дело не в том, что новый взгляд остался без всякого влияния, как раз наоборот: он оказал невероятно сильное действие, став мотивом для того, чтобы удержать в вытеснении весь процесс сновидения и исключить его из позднейшей сознательной переработки. Но этим его влияние было исчерпано – на разрешение сексуальной проблемы он не оказал никакого действия. Разумеется, было несомненным противоречием то, что с того времени мог существовать страх кастрации, наряду с отождествлением с женщиной при посредстве кишечника. Но противоречие это было только логическое, что не имеет большого значения. Теперь весь процесс скорее характеризует то, как работает бессознательное. Вытеснение представляет собой нечто другое, чем осуждение.

Когда мы изучали происхождение «фобии волка», мы проследили влияние нового взгляда на половой акт. Теперь, исследуя нарушение деятельности кишечника, мы находимся на почве старой теории клоаки. Обе точки зрения остаются отделенными одна от другой вытеснением. Отвергнутая актом вытеснения женская установка к мужчине как бы сконцентрировалась в симптоматике кишечника и проявляется в часто наступающих поносах, запорах и болях в кишечнике в детском возрасте. Более поздние сексуальные фантазии, создавшиеся на основе правильных сексуальных знаний, могут регрессивным образом проявиться как нарушение деятельности кишечника. Но мы их не поймем, пока не объясним изменения значения кала со времени первого детского периода [123] .

Раньше я в одном месте намекнул, что часть содержания первичной сцены еще осталась за скобками, и теперь я могу ее пополнить. Ребенок прервал общение родителей испражнением, которое могло мотивировать его крик. К критике этого добавления относится все то, что я раньше привел при обсуждении остального содержания этой сцены. Пациент принял этот сконструированный заключительный акт и как будто подтвердил его преходящим симптомообразованием. Дальнейшее добавление, предложенное мной, что отец, недовольный помехой, выразил свое недовольство, выругавшись, должно было отпасть. Материал анализа на это не реагировал.

Деталь, которую я теперь прибавил, не может, разумеется, быть поставленной в ряд с остальным содержанием сцены. Речь тут идет не о впечатлении извне, возвращения которого можно ждать во многих позднейших признаках, а о реакции самого ребенка. Во всей истории ничего бы не изменилось, если бы этого проявления тогда не было или же если бы оно было вставлено в события сцены из позднейшего. Но не подлежит никакому сомнению то, как его нужно понимать. Оно означает возбужденность анальной зоны (в самом широком смысле). В других случаях такого рода наблюдение сексуального акта закончилось мочеиспусканием; взрослый мужчина при таких же условиях почувствовал бы эрекцию. То обстоятельство, что наш мальчуган продуцирует как признак своего сексуального возбуждения опорожнение кишечника, нужно понимать как характерную черту его врожденной сексуальной конституции. Он сейчас же становится пассивным и в последующем проявляет больше склонности к отождествлению с женщиной, чем с мужчиной.