Чтение онлайн

Горе тем, кто отвергает древние предания, заключающие в себе положительные опыты отцов и матерей наших по наитию Святого Духа. Все, что когда-либо было дано по действию благодати, принадлежит к Божией вечности, не страдает от времени. Отвергая духовное содержание Предания Церкви, мы нарушаем заповедь? «Чти отца твоего и матерь твою» (Мф.15:4).

Если и в наше время что-либо дано свыше, то приложим со страхом, как приращение, к богатству отцов, священному для нас.

Если во всей совокупности преданий исторической жизни людей наличествуют элементы отрицательные, то преодолеем их покаянием.

Только так жизнь наша примет должный характер ко спасению нашему да и отцов наших.

Монах охвачен горячим желанием воспринять в себя полноту жизни, преодолеть смерть, дыхание которой омрачает течение времени. Ему, монаху, свойственно ощущать, что все преходящее теряет всякий смысл, если за ним не последует Божественная вечность, на искании которой сосредоточено его существо. О, сей дивный и таинственный процесс! В молитве последнего напряжения дух наш восходит к возлюбленному Богу с быстротой, превышающей скорость света: он сотворен таковым, что в одно мгновение он пронизывает и объемлет беспредельность бездн. Когда же является Свет Божества, тогда в неизмеримо краткий срок он воспринимает откровение о богатстве духовного мира.

Возможны случаи, когда подобный опыт вечности и беспредельности дается человеку по благодати в самом начале его вступления в подвиг. Обычно же способность созерцать Божественный мир развивается в нас постепенно, часто годами и даже десятилетиями. Так и Самой Божией Матери откровение сначала дано было в день Благовещения о зачатии Ею Сына Всевышнего, Царству Которого не будет конца, затем через все течение Ее жизни вплоть до Голгофы и воскресения, вознесения Христа и сошествия Святого Духа в Пятидесятницу; после же в день Ее успения и далее, по кончине Ее… И лишь тогда Она восприняла в свое личное бытие полноту Божественной жизни.

Так и с нами должно происходить. Старец Силуан после явления ему Христа в начале его монашества затем в свою долгую, полувековую жизнь усиленно подвизался, чтобы усвоить полноту данного ему откровения.

Итак, когда человек получает сие высшее познание, «высшее» по отношению ко всякому иного рода знанию, включая туда и школьное богословие, тогда дух его освобождается от колебаний, неизбежных при отсутствии живого опыта.

Академическое образование в наше время стало монаху более необходимым, чем в прежние века. Мы живем в этом данном нам мире и зависим от него в плане нашего земного существования. Мы непрестанно испытываем на себе влияние нашего окружения; влияние в большинстве случаев — отрицательное, которое необходимо преодолеть, отразить. Научное богословское образование открывает нам горизонтальный план, знакомит нас с религиозной проблематикой нашей эпохи. Ознакомившись со многими течениями духовной жизни нашей современности, мы затем не испытываем на себе ударов неожиданных встреч и остаемся незатронутыми философией мира сего. Но эта способность превозмочь всякое отрицательное влияние погруженного в тление мира дается нам не столько наукой, сколько действительным опытом Живого Бога. В богословских училищах некоторые из профессоров пытаются ставить своих учеников пред необходимостью «вертикального» восхода к Богу, то есть познания в глубину и высоту, но сии попытки не изменяют общего положения, а именно — принадлежность школьного образования горизонтальному плану, его неспособность дать подлинный духовный опыт, то есть опыт покаяния и чистой молитвы.

Иное — монашество: оно является УЧИЛИЩЕМ БЛАГОЧЕСТИЯ, наукой побеждать страсти. Монастыри и пустыня дают свободу предаться плачу покаяния в такой мере, в какой мир едва ли когда позволяет. В этом смысле монашеству принадлежит образование высшего, по сравнению с академическим, порядка. Но, и поняв сие положение вещей, монах, как я могу свидетельствовать, не презирает школьного образования, что было бы не просто ошибкой, но и грехом. Значительно чаще погрешают академисты богословия неведением экзистенциального опыта подлинного монашества, его неоценимого значения для жизни всей Церкви, всего христианства.

Старец Оилуан говорит в своих писаниях: «Иное дело только веровать в Бога, и совсем иное — ЗНАТЬ ЕГО». Конечно, Старец имел в виду самого себя до и после явления ему Христа. Монах устанавливает для самого себя следующее положение: при наличии полноты монашеского опыта научное образование становится «не необходимой декорацией», ибо Дух свидетельствует внутри нас о спасении нашем. Если же кто-либо стяжавает «полноту», то есть предельно доступную человеку меру, количество теоретических познаний, то опыт живого богообщения все же остается обязательным для его спасения.

Опять-таки в писаниях Старца мы находим: «Если ты чисто молишься, то ты богослов; а если ты богослов, то это значит, что ты чисто молишься» (это есть несколько измененная формула, приписанная сначала преподобному Нилу, по новым открытиям принадлежащая Евагрию). В первой части сего выражения «богослов» имеется в виду бытийное пребывание человека в Боге. Вторая часть в сущности повторяет содержание первой. Создается положение, что здесь вовсе нет места академическим титулам.

Такое понимание вещей было свойственно монахам с первых веков зарождения монашества в Египте. Мы находим подобный ход мышления в житии и писаниях преподобного Антония Великого и после него у весьма многих просиявших святостью и богатым познанием отцов. Здесь я приведу в русском переводе гимн 48й преподобного Симеона Нового Богослова.

Кто есть монах и какое его делание и о том, на какую высоту созерцания восшел этот божественный отец.

Монах есть тот, кто не причастен миру, Кто присно с Богом говорит единым. Он, видя (Бога), видим (Им), любя, — любим, Становится сияющим неизреченно светом. Он, прославляемый, зрит себя в большем обнищании И, принимаемый как странник, пребывает. О чудо, дивное весьма и несказанное! От беспредельного богатства беден я,

И, многим обладая, я неимущим чувствую себя. Я жаждою томлюсь при множестве великом вод. (И вопрошаю я кто даст мне то, чем я богат? И где найду (Того), Кого на всякий день я созерцаю? Как удержу я то, что есть и внутрь меня, (А вместе) и вне мира, ибо совсем незрим Он? Имеяй уши слышати да слышит, Глаголы неуча истинно разумея.

Я благодарен Божиему Промыслу о нас: в нашем маленьком монастыре все мы из разных стран, разных языков и культур, неодинакового происхождения, но мы хотим жить по христиански: выше национальных сознаний, биологических патриотизмов и прочих подобных лимитации; и это без отвержения или презрения к реальностям временного существования. Мы подвизаемся молиться за весь мир, за всего Адама. В этом отношении нам содействует и тот факт, что мы вне территорий Поместных Православных Церквей, где социальные условия момента в той или иной мере вносят обособленность от других, хотя и братских, Церквей, вынуждаются «свидетельствовать преданность народным идеалам», чтобы не раздражать государственные власти противодействием избранному ими курсу. Здесь, в Англии, мы — не имеющее ни значения, ни веса ничтожное меньшинство — свободны от давлений, снижающих уровень христианской свободы. Пусть в весьма ограниченных количественно случаях» но нам позволено зажигать в сердцах людей огонь, принесенный Христом, свидетельствовать о несравненной привилегии быть христианином.

Наша здесь (в Old Rectory) жизнь является НОВЫМ ОПЫТОМ, который далеко еще не достиг той фазы, когда мы смогли бы сделать какой-либо вывод для будущего.

Наш эксперимент ненаучен в том смысле, что мы его не организовываем сами. Больше того: мы даже не видим возможности такой «организации», поскольку ударение ставится на проявлении двух свобод: Божеской и человеческой. И та, и другая — не детерминированы. «Никто не приходит ко Мне, аще не Отец Мой привлечет его», — сказал Господь (Ин.6:44). Наша установка, скорее, пассивная. Иначе говоря, мы не предполагаем активного действия с целью привлечь кого бы то ни было к нам. Мы оставляем все сие на Промысл Творца всех. Трудна для нас первая инициатива еще и потому, что мы не в состоянии материально обеспечить жизнь приходящих к нам. Приходящие к нам рискуют потерять все в плане социальном без гарантии в плане Духа. Ожидать от них такую меру решимости, при которой они были бы готовы на несение всех постигающих нас испытаний, мы не позволяем себе. Мы делим с ними все положительно при всей нашей бедности, не спрашивая от них ничего.

Не исключена возможность, что наш первый опыт в будущем даст некоторое основание другим монашеским объединениям идти уже более уверенно; если уместно здесь, то сказал бы — рационально. В новых условиях секуляризированного, научно-технического мира та форма монашеской жизни, которая создается у нас не надуманно, а в силу обстоятельств, может оказаться наиболее реальной для будущих поколений.

Я не проповедую, мало позволяю себе беседовать, словно мало занят я «образованием» приходящих ко мне монахов ли, мирян ли прихожан. В значительной мере это потому, что, живя на Афоне, я понял, что при такой общей жизни самым важным уроком является ПРИМЕР, «образ» жизни, а не слова. Как бы ни умножали мы словесное учение, если нет жизни, соответствующей слову нашему, вернее, слову Христа, все становится напрасным.