Таис Афинская
Шрифт:
Неарх впервые за весь вечер усмехнулся.
– Самый большой мой корабль стоит в Тире, на площади перед главным храмом. В знак победы. Так же, как осадная машина Деиада, начальника всех механиков Александра, в знак победы водружена внутри храма в Газе.
Таис всплеснула руками в восхищении.
– Зачем тебе знать размеры моего корабля? – продолжал критянин. – Я дам тебе отдельный корабль, два, три, сколько захочешь.
Пожалуй, впервые афинянка ощутила могущество молодого македонского царя и его не менее молодых сподвижников.
– Так ты согласна плыть к Фаросу? Но зачем тебе большой корабль? Здесь меньше имущества, чем в Афинах. – И Неарх окинул взором небогатую обстановку скромного дома Таис.
– Мне нужно взять с собой мою лошадь, – стесняясь, ответила Таис, – я не могу с ней расстаться надолго.
– Понимаю. Только-то? А еще?
– Кроме меня, конюх и еще две женщины.
Неарх гордо сказал:
– В твоем распоряжении будет целый корабль с опытными моряками. Я ожидаю своего посланца через два дня. Тогда мы поплывем на Эшмун и Малый Гермополь, мимо Навкратиса. Ты ведь была там?
В воспоминании Таис пронеслись унылые, равнины с бесчисленными засоленными озерами, песчаными грядами, необъятными зарослями тростников – весь тот угрюмый барьер Дельты, который отделял Египет от сияющей синевы моря.
Приняв молчание афинянки за нерешительность, Неарх сказал:
– Птолемей просил меня дать тебе столько дариков, сколько ты захочешь. Я пришлю завтра.
Таис задумчиво покачала головой.
– Нет, не надо. Я еще не видела Птолемея. И он меня.
Неарх усмехнулся.
– Напрасно ты сомневаешься. Птолемей будет у твоих колен в тот же час, как увидит тебя!
– Я сомневаюсь в себе. Но я возьму у тебя в долг три сотни дариков.
– Конечно, бери, я привез много денег…
Едва стихло бряцание оружия его охраны, Гесиона стремительно бросилась к Таис и по своей привычке скользнула на пол, обняв ее колени.
– Госпожа, если ты любишь меня, то возьмешь этот царский дар, – она показала на ларец Эгесихоры.
– Я люблю тебя, Рожденная змеей, – с нежностью ответила Таис, – но не возьму того, что отдано. По воле судьбы и богов, оно принадлежит тебе.
– Мне негде хранить драгоценности!
– Спрячь пока у меня. Кстати, пора тебе обзавестись своей комнатой. Хочешь, я отдам тебе маленькую?
– О госпожа, я хотела бы спать на ковре перед твоей постелью!
– Я буду тебя бить всякий раз за это обращение, и Таис в самом деле крепко ее шлепнула. – Спать нам в одной комнате не годится. Чувствую, что ты скоро проснешься…
Печальный обряд памятного жертвоприношения под скорбные греческие песни длился недолго. Все ушли, и даже Таис, а Неарх долго еще оставался на месте сожжения Эгесихоры.
Критянин вновь явился к Таис только через два дня.
– Прибыл гонец от Александра, – сразу заговорил Неарх, – и теперь мы можем не спешить к Фаросу. Там уже основана Александрия, а сам великий стратег с Птолемеем, Гефестионом и другими приближенными отправляется в Ливийскую пустыню, к оазису, где находится знаменитый оракул Аммона и его священный дуб.
– Это далеко?
– Больше трех тысяч стадий по пустыне.
– И три тысячи назад? Так это месяц пути!
– Для Александра меньше.
– Тогда вообще зачем плыть к Фаросу?
– Тебе-то не нужно. А мне Александр велит осмотреть место для гавани. Я поеду. Ненадолго.
– Возьмешь меня с собой? На свой корабль? Без лошади, только меня и Гесиону?
– Охотно. Только зачем тебе?
– Посмотреть Фарос. Я хотела повидаться с морем, а вовсе не с Птолемеем. Лошадь останется здесь, и рабыня также.
Клонария рассказала своему купцу про скорый отъезд, и он заторопился «взять» ее в свой дом и подписать брачное условие. В хозяйстве купца на время найдется место и для Салмаах.
Быстроходный корабль начальника флота понес Таис и Гесиону вниз по западному рукаву Нила. Неарх плыл с военной поспешностью, не задерживаясь нигде, делая остановки только для пополнения свежей провизии. Большую часть пути Таис проводила на палубе, сидя под кормовым навесом рядом с критянином и кутаясь от резковатого ветра в персидский голубой плащ тонкой шерсти, привезенный Неархом для Эгесихоры. Гесиона сидела тут же в излюбленной своей позе, поджав ноги, на мягких коврах в три слоя – роскошь, невиданная в Афинах того времени, да и в Египте доступная разве вельможам и жрецам самого высшего круга. Трое рабов – два рослых мизийца и худощавая злая финикиянка – держались поодаль, готовые исполнить любое повеление.
Неарх рассказывал о приключениях в походе Александра. Не столько военный по душе, сколько исследователь и мореплаватель, он больше вспоминал о разных местах ионийского и финикийского побережья, чем о боях. Столь похожие на Крит и Элладу горы и бухты, однако более просторные и более безлюдные, с нетронутыми обширными лесами сосен и кедров, светлые и чистые, продуваемые ветрами гор. На холмах пониже, будто сады богов, простирались рощи смоковниц с клубящимися, как зеленые облака, пузатыми кронами; посаженные титанами ряды каштанов, могучих орехов и гранатных деревьев. Еще ниже, к самому побережью, подходили заросли миндаля, гигантские, как дома, кусты съедобного орешника, ароматного мирта и лавра, фисташек, рожкового дерева с черными стручками, равными по сладости финикам. Все это богатство пищи, мало тронутое человеком даже в небольшом удалении от городов, помогало людям жить в привольном уединении. Если бы не постоянные нападения пиратов, то жизнь была бы там куда более легкой, чем на родных берегах Пелопоннеса или Крита. Но города-полисы требовали новых и новых рабов для построек и ведения хозяйства, и азиатские побережья обезлюдели, опустошенные охотниками за «живыми орудиями».
Неарх вспоминал бухты в белых известняковых обрывах, точно мраморные чаши, налитые синей, хрустально-прозрачной водой; глубокие заливы среди красных гор с таинственно черневшими подводными скалами, поросшими огромными губками или кроваво-красными кораллами.
Окаймленные кустарниками тимьяна, лаванды и ладанника, в безветренные и жаркие дни берега источали резкий аромат, умерявшийся свежим запахом моря. Дальше на юг, в Киликии, узкие горные долины, осененные исполинскими платанами, во время цветения были пропитаны ядовитыми испарениями олеандров и магнолий. Горе тем, кто задерживался для отдохновения у журчащих речек, бежавших по дну долин. На выходах к морю погребальными колоннами высились кипарисы по шестидесяти локтей высоты, невиданной в Элладе.
Целые острова серебристо-серой листвы маслин раскидывались вокруг городов и больших поселений.
На финикийских побережьях, более сухих и бедных, много дубов и кустарников, но в горах теснились такие же титаны – кедры и пихты, как в Киликии или Карий.
Неарх рассказывал о городах. Одни радостно открывали ворота победителям – македонцам. Другие отчаянно оборонялись и за это были разграблены и вырезаны до последнего мужчины: Милет, Галикарнасс, Тир, тем более Газа.
Всякий раз как заходила речь о взятых городах и сражениях, Неарх говорил об Александре. Товарищ детских игр, юношеских приключений, опальный царевич на глазах своих близких друзей, не говоря уже о преданных гетайросах-товарищах – цвете македонской конницы из знатных родов, превращался из неопытного воина в божественного полководца. Александр свершил такое, о чем не мог мечтать никто из эллинов, даже его отец Филипп, давно думавший о войне с Персией. Вопреки советам опытных в политике мужей Александр отверг коварные приемы своего отца и действовал всегда прямо, держал свое слово, точно исполнял обещания. Его способность к молниеносным решениям превосходила даже способности Фемистокла. Он не отступал от задуманного, действовал с такой уверенностью в успехе, что это казалось его полководцам божественной проницательностью. В первой большой битве – при Гранике – старшие военачальники могли еще порицать его за неосторожность. Но после гигантской битвы при Иссе, когда Александр с тридцатью пятью тысячами македонцев и тессалийских всадников разгромил сотни тысяч воинов Дария с ничтожными для себя потерями, его приближенные стали относиться к Александру с благоговейным страхом. Прежняя простота и даже фамильярность отношений с ним сменилась преклонением. Манера Александра внезапно бросаться в самые опасные места битвы делала его похожим на Ахиллеса, которого он числил в своих предках. И бился он с той же яростью: за короткий срок он получил две тяжелые раны – в бедро и в плечо, от которых оправился нечеловечески быстро.