Чтение онлайн

Из подворотни сквозило, покачивалась лампочка, слабо освещавшая арку, падал легкий снежок. Металлический абажур над лампой походил на мужскую шляпу: мужчина ушел, а шляпа осталась покачиваться на ветру. С улицы во двор вбежала кошка, помедлила и быстро юркнула в подъезд, из которого только что вышел Беляев.

Беляев махнул рукой, сказал сам себе - ладно, и побежал к своим. Дверь была открыта. Он разделся. Из комнаты доносился магнитофонный визг "Битлов". Беляев прошел в комнату, извлек из кармана оставшуюся "Московскую" и поставил ее к другим бутылкам.

– Свет, ты не знаешь, зачем живые деревья... Я имею в виду елку... Зачем их ставят?
– спросил, чтобы что-то спросить, Беляев и взглянул на Комарова.

– Философский вопрос!
– усмехнулся Пожаров и погладил кок надо лбом.

– Не знаю, - простодушно усмехнулась Света.

– И я не знаю, - сказал Беляев, хотя прекрасно знал.

Его усадили на диван между Лизой и Верой. Было уютно и напряженно. Все время Беляева мучило смущение. Внутренне он готов был стать разговорчивым и веселым, но смущение не позволяло. И он молчал. А касаясь руки Лизы краснел. Да и Лиза, кажется, краснела. На диване сидели вчетвером. Слева от Веры Пожаров. Он ей что-то шептал, а Вера хихикала. Комаров сидел на стуле справа. Напротив дивана была елка. А слева на стуле сидела Света.

Комарову хотелось быть оригинальным, во всяком случае, так Беляеву показалось, Комаров воскликнул:

– Вниманье дружное преклоним ко звону рюмок и стихов...

Беляев улыбнулся, а Светка выпалила:

– И скуку зимних вечеров вином и песнями прогоним!

Голосом рассудительного старика Пожаров пробасил:

– Старый год положено проводить...

Между прочим, когда водка была налита в хрустальные рюмки, Комаров, Пожаров и Беляев, поднимая эти рюмки и собираясь чокаться с девушками, переглянулись и смущение было написано не только на лице Беляева. Дело в том, что друзья еще ни разу водки не пили. Было дело на ноябрьские "Шартрез", сухое. А тут Комаров перед самым Новым, когда деньги собирали, говорит: "Купим водяры!". Это он сказал тоном завзятого пьянчуги.

– Лева, где нас потом искать?!
– возразил тогда Беляев.

Не моргнув глазом, Комаров ответствовал:

– В постели!

И сам покраснел, и Пожаров потупился, и Беляев покраснел.

Так вот теперь они с некоторой долей страха переглянулись. Странно, конечно, что девочки не переглядывались, хотя им Комаров тоже налил по полрюмки.

И сейчас, поднимая рюмку, Беляев вспомнил комаровское "в постели", и почему-то эта рюмка стала ассоциироваться у него с этой самой постелью, не с конкретным, допустим, диваном или кроватью, которые стояли в комнате Светы, а с постелью, как с чем-то загадочным, расплывчатым, какими-то белыми складками простыней и пододеяльников, наволочек и, главное, с нежным девичьим телом, таким притягивающим и прекрасным, что дрожь сводила скулы.

– Одним махом семерых убивахом!
– голосом дьякона произнес Пожаров, и все выпили.

Лиза, поставив рюмку, вскинула руки вверх и затрясла ими перед ртом, как будто все она в этом рту себе сожгла. У всех примерно была такая же реакция. Беляев сунул Лизе дольку лимона и сам принялся жевать лимон, слышав от кого-то, что именно лимон лучше всего отбивает запах водки. Выражение лиц у Лизы и Беляева было соответствующим.

Часы ударили двенадцать. Шампанское...

Порозовевшая Света через минуту воскликнула:

– А теперь звоним Татьяне Федоровне! Все бросились в прихожую одеваться.

– Телефон работает у ворот?
– спросила Света у Беляева.

– Не знаю, - машинально ответил тот.

– Ты же ходил звонить?!

– Ах да, - смутился Беляев.
– Вроде работает. Шумно выбежали во двор. Комаров поправил очки, поднял руку вверх и скомандовал:

– Три-четыре... И все грянули:

– С Новым годом!

И эхом отдалось в арке:

– ... вым... дом...

Вшестером втолкнулись в телефонную будку. Света сняла трубку, опустила монету и набрала номер.

– Занято, - сказала она.

– Набирай еще!

Лиза и Беляев вышли из будки. Край неба за бульварами расчистился, показались звезды. Смущение понемногу отпускало Беляева, и ему становилось хорошо, и все было ясным и понятным в жизни.

– Смотри, звезды!
– восторженно сказал он Лизе.

– Надо же, звезды!
– воскликнула она, глядя на небо.
– Как это здорово! Новый год, снег, звезды!

Из будки послышался голос Светы:

– С Новым годом, Татьяна Федоровна! Желаем вам...

И далее, как в новогодних открытках. Потом трубка пошла по кругу.

– Это я, Комаров... Да нет... Веду себя прилично... Работаю с энтузиазмом...

– Это я, Пожаров... Учусь хорошо... Да... На экономическом...

– Это я, Вера Глухова... Хорошо... Зачеты сдала...

– Это я, Лиза Севергина... Мы с Верой... Сессия... Хорошо...

– Это я, Коля Беляев... С Новым годом, Татьяна Федоровна!.. Нравится... Грызу гранит науки...

Закончив разговор с бывшей классной руководительницей, ребята взяли друг друга под руки и, входя под арку двора, запели:

Ах, какие удивительные ночи!

Только мама моя в грусти и в тревоге:

"Что же ты гуляешь, мой сыночек,

Одинокий, одинокий?..

На лестнице было тихо, точно все спали. И только внимательно прислушавшись, можно было различить за дверями слабые голоса или работающий телевизор. Удивительная ночь, никто не спит! Сговорились и не спят. Беляев думал, что это будет не то, будет что-то совсем непредсказуемое, и Лиза хороша для него, когда находится на расстоянии. Он уже знает это, когда ездил летом на Север, на быструю и холодную порожистую речку, деревенская девушка, была далека, потом стала близка до противного, видеть ее не мог больше. И хорошо, что только на неделю ездил, перед экзаменами, чтобы сил набраться и развеяться. Сближение убивает впечатление. Должен быть люфт. Воздух. Расстояние до объекта. Иначе объект исчезает, просто-напросто ты сам его поглощаешь и больше нечем любоваться. Яблоком можно любоваться до съедения.

Когда вошли в квартиру, Комаров подмигнул Беляеву и отозвал на кухню.

– Зря ты отнес этому, - Комаров поправил очки на переносице и кивнул куда-то за стену, - бутылку...

– Откуда ты знаешь?
– чуть не покраснел от такого провидения Беляев.

– Знаю. У тебя на лице написано.

– Неужели?
– пытался отшутиться Беляев.

– Ладно. Чего говорить. Зря отнес. Я, конечно, не обижаюсь. Но, клянусь, зря ты это сделал. Светка мне говорила, что за тем окном, с которого мы сетку срезали, бывший палач живет.

Беляев вздрогнул.

– Палач?!
– переспросил он с долей испуга.

– Палач. Стрелял в затылок своим жертвам.

Беляев взглянул в темное окно, затем, подумав, сказал:

– И все же... Пусть палач... Но нечего тырить... Чего у нас своего питья нет?!

Комаров посмотрел ему прямо в глаза.

– Есть. Но дело не в этом.

– А в чем, по-твоему?

– В том, что вешать их нужно...

– Око за око, зуб за зуб?

– Так точно, ваше превосходительство... Ладно, не буду спорить, пошли выпьем... Ты с Лизкой где ляжешь?
– вдруг спросил он.