Так говорил Заратустра
Шрифт:
Но и ты сам — остерегайся своего сострадания! Ибо многие на пути к тебе, многие страдающие, сомневающиеся, отчаивающиеся, утопающие, замерзающие. —
Я предостерегаю тебя и против меня. Ты разгадал мою лучшую, худшую загадку — меня самого и то, что свершил я. Я знаю секиру, сразившую тебя.
Но он — должен был умереть: он видел глазами, которые всё видели, — он видел глубины и основания человека, весь его скрытый позор и безобразие.
Его сострадание не знало стыда: он проникал в мои самые грязные закоулки. Этот любопытнейший, сверх-назойливый, сверх-сострадательный должен был умереть.
Он видел всегда меня; такому свидетелю хотел я отомстить — или самому не жить.
Бог, который всё видел, не исключая и человека, — этот бог должен был умереть! Человек не выносит, чтобы такой свидетель жил».
Так говорил самый безобразный человек. Заратустра же встал и собрался уходить: ибо его пробирал озноб.
«Ты, невыразимый, — сказал он, — ты предостерёг меня от своего пути. В благодарность за это хвалю я тебе мой путь. Смотри, там вверху пещера Заратустры.
Моя пещера велика и глубока, в ней много закоулков; там находит самый скрытный укрытие своё. И поблизости есть сотни расщелин и убежищ для пресмыкающихся, порхающих и прыгающих зверей.
Ты, изгнанный, сам себя изгнавший, ты не хочешь жить среди людей и человеческого сострадания? Ну что ж, делай, как я! Так научишься ты у меня; только тот, кто действует, учится.{664}
И прежде всего поговори с моими зверями! Самый гордый зверь и самый умный зверь — пусть будут для нас обоих верными советчиками!» —
Так говорил Заратустра и пошёл своей дорогой, ещё задумчивее и медленнее, чем прежде: ибо он вопрошал себя о многом и нелегко находил ответы.
«Как беден, однако, человек! — думал он в сердце своём. — Как безобразен, как он хрипит, как полон скрытого позора!
Мне говорят, что человек любит себя самого, — ах, как велико должно быть это себялюбие! Как много презрения противостоит ему!
И этот столь же любил себя, сколь презирал, — для меня он великий любящий и великий презирающий.
Никого ещё не встречал я, кто бы глубже презирал себя, — и это высота. Горе! быть может, то был высший человек, чей крик я слышал?
Я люблю великих презирающих. Но человек есть нечто, что должно превзойти».{665} —
Добровольный нищий{666}
Когда Заратустра покинул самого безобразного человека, ему стало холодно и он почувствовал себя одиноким; ибо много холодного, одинокого пронеслось в мыслях его, и члены его холодели. Но, поднимаясь всё дальше и дальше, идя то вверх, то вниз, миновав зелёные пастбища и пустое, каменистое русло, где прежде нетерпеливый ручей прокладывал себе ложе, — он согрелся и ему стало радостнее на сердце.
«Что со мною? — спросил он себя. — Что-то тёплое и живое подкрепляет меня, оно должно быть вблизи меня.
Уже я не так одинок; неведомые спутники и братья бродят вокруг меня, их тёплое дыхание волнует мне душу».
Осматриваясь кругом и ища утешителей в одиночестве своём, он увидел коров, столпившихся на возвышении; их близость и запах согрели его сердце. Коровы эти, казалось, увлечённо слушали кого-то, говорившего к ним, и не обращали внимания на приближавшегося. Когда же Заратустра подошёл совсем близко, услышал он отчётливо человеческий голос из стада коров; и видно было, что все они повернули свои головы к говорившему.
Тогда Заратустра стремительно бросился наверх и разогнал животных, ибо он боялся, чтобы здесь не случилось с кем-нибудь несчастья, которому едва ли помогло бы сострадание коров. Но в этом он ошибся: ибо, смотрите, тут сидел на земле человек и, казалось, убеждал животных, что они не должны бояться его, — миролюбивый человек и нагорный проповедник, из глаз которого проповедовала сама доброта.{667} «Чего ищешь ты здесь?» — воскликнул Заратустра с удивлением.
«Чего я здесь ищу? — отвечал он. — Того же самого, чего ищешь и ты, возмутитель покоя! ищу счастья на земле.
Ему хотел я научиться у этих коров. Ибо, знаешь ли, уже половину утра говорю я к ним, и они как раз собрались дать мне ответ. Зачем помешал ты им?
Если не обратимся мы и не будем как коровы, мы не войдём в Царство Небесное. Ибо одному должны мы научиться у них — пережёвыванию.{668}
И поистине, если бы человек приобрёл целый мир и не научился одному — пережёвыванию, — какая польза была бы ему! Он не избавился бы от скорби своей,{669}
— от великой скорби своей; она называется сегодня отвращением. А у кого сегодня сердце, уста и глаза не полны отвращения? И у тебя! И у тебя! Но взгляни на этих коров!» —
Так говорил нагорный проповедник и поднял взор свой на Заратустру — ибо до сей поры не отрываясь глядел он с любовью на коров, — и вдруг преобразился он. «Кто это, с кем говорю я? — воскликнул он в испуге и вскочил с земли.
Это человек, свободный от отвращения, это сам Заратустра, победитель великого отвращения, это глаза, это уста, это сердце самого Заратустры».
И, говоря так, он целовал руки тому, кому он говорил, и глаза его были полны слёз; он вёл себя совсем как тот, кому неожиданно падает с неба драгоценный дар или сокровище. А коровы смотрели на всё это и удивлялись.
«Не говори обо мне, ты, странный, милый человек! — сказал Заратустра, защищаясь от его нежности. — Говори сперва о себе! Не тот ли ты добровольный нищий, который некогда отрёкся от большого богатства, —
— который устыдился богатства своего и богатых и бежал к самым бедным, чтобы отдать им избыток свой и сердце своё? Но они не приняли его».