Чтение онлайн

— Тоня совсем замучилась: Ваське-то второй год пошёл, а не ходит он, даже и не стоит ещё. Витюшке самому впору в садик ходить, а он малыша воспитывает: и кормит его, и на руках таскает.

Я не стала спрашивать маму, почему шестилетний Витя должен воспитывать годовалого Васю, всё было понятно. Очень молодая их мама была эвакуирована к нам, кажется, из города Орла. Деда с бабой при них не было, папа их воевал. Тоня получала по карточкам хлеб, но одним хлебом разве проживёшь?

Она посадила огород, а огород и полить, и выполоть надо. Ходила в колхоз, зарабатывала трудодни.

Конечно, ей помогали. Поселили их в хорошей, крепкой избе, из которой перед самой войной уехали хозяева работать на Дальний Восток. Без молока дети тоже не сидели, — и председатель выписывал, и бабы носили. А вот присмотреть за мальчишками было некому: молодые в колхозе заняты, старые — при своих домашних делах и внучатах. Баба Дуня к ним забегала, но у неё корова и куры, и за своими внуками присмотреть надо.

— Вот кому нужно помочь. Туда и идите, тимуровцы, — сказала мама.

И мы пошли. Но сперва, по маминому совету, сходили к нашей старенькой докторше Анастасии Ивановне. Мы сказали Анастасии Ивановне, что будем смотреть за Васькой, и спросили её, что нужно делать, чтобы он поправился и стал ходить.

Анастасии Ивановне теперь трудно: на два села одна. Но она сходила к Тоне в избу, посмотрела Ваську и сказала, что ему нужно солнышко и тёплое купанье. И объяснила нам, как это всё сделать.

К стр. 29

— И кормите его сами. А то, знаете, Витя его как следует не накормит, — усмехнулась Анастасия Ивановна.

Было жарко. Мы притащили с реки два ведра песку и высыпали его во дворе на траву, там, где солнышко греет. Тут же поставили корыто и налили его почти до краёв водой. Через час и вода, и песок стали горячие. Мы принесли Ваську, сняли с него рубашонку и посадили его в корыто. А ещё раньше я пустила туда Доськину резиновую уточку и собачку. Они плавали, а Васька шлёпал по воде ручонками, смеялся и кричал: «Ай-я! Ай-мама! Ай-га-ва!» А потом вдруг запел песню: «А-гу-гу! А-га-га!» Мы и не знали, что он так может, и вообще таким весёлым его никогда не видели. Раечка — она была вместе с нами — принесла из избы мочалку, кусочек мыла, и мы стали мылить и тереть Ваську, и он всё терпел. Напоследок осталось помыть головку. Раечка намылила Ваське волосики, и тут он вдруг заворчал.

— Ты чего ворчишь? — спросила Раечка.

— Наверно, мыло попало ему в глаза, — догадалась я. Набрала горстью воды и хотела промыть Ваське глазки. Но он вдруг громко заплакал и стал крутиться в корыте. И такой он был мокрый и скользкий, что удержать его было очень трудно. Я Ваську держала, Раечка поливала ему головку, а он вертелся и бился, как рыбка.

— Осторожно, — закричал Вовка, — опрокинете корыто!

Но было уже поздно. Корыто опрокинулось, вода хлынула на траву и вылилась вместе с Васькой, который выскользнул у меня из рук.

Во двор вошла баба Дуня. Она как раз шла по улице и остановилась поглядеть на нашу работу. Она ловко подхватила барахтавшегося в траве Ваську, закутала в фартук и стала вытирать.

— Голубчик ты мой, — приговаривала баба Дуня. — И до чего же ты добрый парень! С водой тебя выплеснули няньки, а ты не кричишь и не ругаешься…

Чистенького и беленького, как снежок, Ваську мы положили на горячий песок и грели его полчаса, как велела нам Анастасия Ивановна. В избе у Тони часы-ходики, и Витя бегал на них глядеть. А баба Дуня ушла по своим делам.

Потом мы вымыли заодно и Витюшку, покормили их молоком с хлебом и уложили обоих на раскладушке в холодке спать.

Тоня пришла в обед, поглядела на спящего Ваську и не узнала его.

— Это чья же такая снегурочка? Чья сестричка? — спросила она.

— Да это, мама, наш Васька, наш собственный, — ответил Витюшка, который в то время уже проснулся.

— Чудеса! — пожала плечами Тоня.

И мы стали купать и нянчить Ваську каждый день. Мы с Вовкой приходили, когда были свободны, и Раечка со своими подружками. Купали Ваську в корыте, целый час грели на солнышке, кормили и укладывали спать. И за Витей смотрели, он тоже ещё малыш.

И Васька перестал быть похожим на снежок. Теперь он был розовый, загорелый, научился новые слова говорить.

И к осени Васька пошёл. Сперва сделал шаг, потом — второй, огляделся, верно, хотел за что-нибудь ухватиться, но ухватиться было не за что, и он сел на траву. А в другой раз прошёл уже побольше, и в третий раз ещё больше, а через неделю по всему двору гулял самостоятельно и, если падал, всегда смеялся.

Тоня, как увидела в первый раз, что Васька ходит, утёрла глаза и сказала, что это от радости. А мы не плакали, но тоже были очень рады, что наш Васька стал таким молодцом.

Однажды, в начале осени, к нам зашёл колхозный председатель и сказал маме:

— Предупреди, Люба, своих огородниц, что у нас трое суток будет стоять полк. Скажи подругам, чтобы всё было как надо!

— Будет как надо, — сказала мама. Повязалась полушалком и пошла объявлять новость по селу.

На другое утро, — а пришлось оно на воскресенье, — мы услышали на улице шум. Первая выскочила на крыльцо Доська и заорала:

— Ой, солдаты! Полная улица!

Тявкнул Дружок, и к нам в избу вошли трое. Двое — совсем молодые, а третий — пожилой, даже седой: мы сразу догадались, что это старшина.

Старшина сказал маме:

— Здравия желаем, хозяйка! Не обидишься, если к тебе на квартиру двух кавалеров поставим? У тебя невесты, у меня женихи: может, какую сосватаем.

Мама ещё слова пригласительного сказать не успела, а уж выскочила наша Доська и закричала:

— А я не буду невестой! Я не хочу жениться! Я ещё маленькая!

— Маленькая, да, видать, удаленькая, бедовая! — засмеялся старшина. — Не хочешь невестой, будь моим ребятам сестрицей. Согласна?

Доська кивнула головой, а мама сказала:

— Здравствуйте, дорогие гости, садитесь и отдыхайте. Сейчас мы вам баню затопим, щи в печку уже поставлены.

Старшина поблагодарил и пошёл устраивать на квартиру других солдат.

Тёте Гране тоже двоих поставили, и теперь у нас стало четверо гостей.

Наших звали Федя и Женя. Федя был черномазый, черноглазый, красивый и, наверно, самый высокий в полку, а Женя — маленький, худенький, светловолосый, сероглазый и тихий. У нас такие в восьмом классе учатся, только побойчей. А у Вовки поселились сибиряки — братья-близнецы по семнадцати с половиной лет, Георгий и Иннокентий. Товарищи звали их Гоша и Кеша. Оба русые, статные, кудрявые, но не так уж похожи, как бывают иногда близнецы.

Бани наши стоят у речки. Я сразу — за вёдра! Но солдаты с Вовкой почти ничего не давали мне делать. Было как в сказке про сороку-ворону: Гоша с Кешей воду таскают, Федя с Вовкой хворост рубят, Женя печку топит, а я только полок помыла да за веником на погребицу сходила.

Солдаты вынули из мешков своих чистое бельё, а то, что было на них, сложили в предбаннике: «Потом постираем». Но мама ждать не стала, всё бельё забрала и выстирала. А пока мылила, тёрла, слёзы у неё в корыто капали. Я ей воду горячую носила, но ничего не спрашивала, потому что знала, отчего она плачет… Оттого, что такие молодые, такие хорошие ребята — и через неделю в бой идут! Вот сердце и разрывается, и слёзы текут ручьями. Не выдержала я, удрала на огород и там разревелась. О папе вспомнила и о нём тоже поплакала. Там и нашёл меня Вовка.