Чтение онлайн

Ночью я плохо спал, вспоминая произошедшие со мной неприятности. Еле дождавшись утра, я пошел посмотреть свою новую машину. Оленя на носу не было. Кто-то ночью отломал его, добавив еще одну некрасивую вмятину.

Без оленя и со вмятиной эта машина служила мне верой и правдой много лет. На ней я ездил в Польшу и Чехословакию, на ней ездил на зарисовки с моим другом Виктором Цигалем в Таллин.

Лет через десять, когда она уже почти совсем развалилась, я продал ее дешево недоверчивым узбекам. Когда настал момент расплаты, один из них снял ботинок и достал из носка мятые теплые деньги и передал мне. Это было в Апраксином Дворе, где я когда-то покупал мою «Волгу» и где уже стояли новые, только что появившиеся, непривычной формы, сверкающие краской «жигули». К моему удивлению, они были окрашены в самые разнообразные цвета, и только серых, мышиного цвета, среди них не было.

Сережа – маленького роста, с незапоминающимся лицом, в пиджачке непонятного цвета, крайне застенчивый, забитый жизнью человек. Зашел он ко мне в мастерскую не вовремя, зашел узнать, нет ли где-нибудь какой-нибудь работы. А у меня были гости – заглянули на огонек (окна мастерской выходят во двор нашего дома, и когда горит свет, значит, я в мастерской) художники Юра Татарников, Тимофей Шевченко и Василий Соколов. Все трое – живописцы, все трое жили в противоположном от меня корпусе.

Тимофей Шевченко – бывший партизан, смуглый красавец, он потерял глаз во время войны, но это его нисколько не портило. Василий Соколов – профессор института, прекрасный живописец. Он потерял глаз в детстве. Как-то в очереди за гонораром в узком коридоре художественного фонда они из-за чего-то повздорили, и дело кончилось дракой.

– Поговорили с глазу на глаз, – сказал по этому поводу стоявший в этой же очереди замечательный карикатурист Владимир Гальба.

Кстати, на большой Всесоюзной выставке в Манеже в Москве был выставлен триптих Гелия Коржева: три портрета, три головы больше натуральной величины. На одном был изображен слепой солдат в черных очках, на втором – скорбящая мать, прикрывшая глаза ладонью. Третий портрет – портрет мужчины в профиль. Таким образом, на три головы оказался изображенным только один глаз. Мало того, рядом с триптихом устроители выставки поставили еще бюст Кутузова.

Но вернусь к Сергею. Его приход в мастерскую был совсем некстати. Мы только-только уселись за стол и приготовились выпить по рюмочке. Мне бы извиниться и сказать, чтобы он зашел как-нибудь в другой раз, но вежливость не позволила мне сделать это. Моя вежливость иногда приобретала гипертрофированные формы.

Много лет назад умер приятель моего отца – профессор Бичунский, старый врач, который до революции был придворным терапевтом. Я пришел с моими родителями в дом перед выносом тела.

– Хотите проститься с покойным? – спросила безутешная вдова, приглашая меня в соседнюю комнату.

– Спасибо, с удовольствием, – сказал я вежливо. Родители побледнели. Они всегда пытались дать мне приличное воспитание. В детстве меня отдали в немецкую школу, чтобы я изучил язык; меня учили музыке, хотя со слухом у меня были проблемы; меня даже отдали в школу танцев. Все это мне не помогло. Играть на рояле и танцевать я так и не научился, но я всегда был вежливым и воспитанным мальчиком.

В первом классе немецкой школы я сразу же вместе со всем классом вступил в кружок юных безбожников. Мы не знали, что это такое, но через неделю мы должны были участвовать в утреннике, на который были приглашены все родители, и мои в том числе.

Частушки, которые мы собирались исполнить, были напечатаны в журнале «Безбожник». Частушек было много – в два раза больше, чем исполнителей, и мы решили, что каждый прочтет одну частушку, но не подряд, а почему-то мы решили читать через одну. Все частушки были вполне приличными, и только одна, которая досталась мне, кончалась словами:

Можно было бы прочитать любую другую пропущенную частушку, но мы этого не сообразили. Я громко прочитал ее перед переполненным залом и перед ошеломленными родителями.

Дома меня долго пороли. Я не понял за что, но на всякий случай вышел из состава юных безбожников. А частушки запомнил на всю жизнь.

Итак, я пригласил Сергея к столу. Мы понемногу выпивали, сочувствовали Сергею, поскольку работы у него не было, а семья у него большая. После третьей рюмки он тихим голосом рассказал нам историю своей жизни.

Жил он в нашем доме в полуподвальном помещении в восьмиметровой комнате. Несколько лет назад он женился, и жена привела в комнату свою мать. Вскоре родилась дочка, но жена, к несчастью, при родах умерла, и он остался в этой комнате с тещей и дочкой. Через полтора года он женился во второй раз, и вторая жена привела в комнату свою мать, и опять у них родилась еще одна дочка, и они зажили вшестером в восьмиметровой комнате: Сергей, две тещи, две дочки и жена. Но летом жену убила молния.

– И теперь я живу с двумя тещами и двумя дочками. Когда же я рассказываю эту историю, почему-то все смеются, – закончил он свое грустное повествование.

– Действительно, грустная история, – сказал Юра Татарников, который лучше понимал Сергея, поскольку до переезда в наш дом, в приличную квартиру, жил в проходной комнате с женой-искусствоведом Ирой Дервиз, тещей – интеллигентной дамой дворянского происхождения, двумя парнями-близнецами и старшим сыном от первой жены.

Татарников был заядлым яхтсменом. В те годы, когда это было в диковинку, он построил яхту приличных размеров и назвал ее «Пейзажист», поскольку сам был неплохим пейзажистом. Летом со всей семьей он отправлялся на Ладожское озеро писать этюды. Местные жители из прибрежных деревень, прочитав название, выведенное крупными буквами на борту, с уважением говорили:

– Надо же! Как здорово придумал: «Пей за жисть».

Плохо, когда не знаешь французского языка, плохо, когда не знаком с традициями и обычаями страны, куда ты едешь. Еще хуже, когда у тебя за границей совсем мало денег.

Первые два обстоятельства сработали в первый день моего пребывания в Антверпене, где готовилась Международная выставка скульптурных портретов в прекрасном музее на открытом воздухе Миддельхайм.

За год до открытия выставки ко мне в мастерскую на Песочной приехали двое бельгийских искусствоведов для того чтобы отобрать произведения ленинградских скульпторов.

И вот я уже в Антверпене, в роскошной новой гостинице. Могу питаться в гостиничном ресторане, только подписывая счета. Утром я накинул спортивную куртку и спустился к завтраку, предвкушая вкусный и обильный завтрак. Ресторан был полон. Мужчины были одеты в строгие темные костюмы, дамы, как мне показалось, в вечерних туалетах. Все оживленно переговаривались, попивая ароматный кофе и откусывая аппетитные круассаны. Я в своей спортивной куртке и рубашке без галстука выглядел бродягой, случайно попавшим вместо пивной на дипломатический прием. Постояв немного в дверях, я ушел. Затем купил в магазине три булочки, бутылку пепси-колы, потратив на это почти все деньги, выданные мне Союзом художников.