Чтение онлайн

— Но все равно, Митя, я представляю вашу будущую любовь именно такой.

— Прочтите, пожалуйста, еще стихи, — попросил Митька.

Ему почему-то стал неприятен разговор о девушке, которую он якобы полюбит. Разговор этот как бы исключал то, что он любит ее, Асю.

Ася стала читать:

Митька зачарованно смотрел на Асю. Ему не важен был смысл слов, ему доставлял радость ее голос.

Митьке захотелось потрогать Асины волнистые волосы. Он этого, конечно, не сделал. Но от одной мысли у него тревожно и счастливо забилось сердце.

Ася читала медленно своим глуховатым голосом:

Все свои служебные дела в Москве бригадный комиссар Щаренский закончил к Новому году. Ничто не удерживало его больше в столице. Он очень хотел Новый год встретить с Асей, соскучился по ней, но страшная беда обрушилась на него, и с этой бедой он должен был справиться сам.

Щаренский надел длинную кавалерийскую шинель с рубиновыми ромбами на петлицах, шапку-ушанку и оглядел себя в зеркале. Ничто внешне не изменилось в нем: все еще молодое, без морщин лицо, черные глаза под широкими дугами бровей светились живым светом, и только отдающие бледностью щеки запали больше обычного.

Он не торопясь сошел вниз по лестнице. Швейцар гостиницы услужливо распахнул двери:

— Погодка-то сегодня, товарищ бригадный комиссар, отменная…

В воздухе роились снежинки. Подхваченные порывами ветра, они кружились, как пчелиный рой, вокруг уличных фонарей.

Михаил Осипович вышел на Красную площадь… На темном фоне четко вырисовывались узорные кремлевские башни, в снежной полутьме тусклым светом отливали купола Ивана Великого, над зданием Верховного Совета билось на ветру темно-багровое полотнище Государственного флага.

Прилегающие улицы и Красная площадь были пустынны. Редко где можно было увидеть запоздалую фигуру путника — все уже сидели за праздничными столами в домах, которые светились тепло-оранжевыми окнами.

Со стороны Спасских ворот к Мавзолею, печатая шаг, шла смена почетного караула. Михаил Осипович проводил ее взглядом. В конце гражданской войны и он был таким же молодым, как эти ребята. Тогда они с Яном Жемайтисом гонялись по пескам Каракумов за бандами басмачей. Каждый день слышали свист сабель и жужжание пуль, но о смерти никто не думал.

— Ты бы поаккуратней, Миша, — не раз говорил ему Жемайтис.

— Не волнуйся! Для меня еще пули не отлили, — с беспечностью молодости отвечал он старшему другу. И это оказалось правдой: не отлили еще пули.

Не испытывал он робости и позже, когда с Михаилом Путивцевым был в Северной Осетии и дрался с бандами националистов. Почему же получилось так, что в какой-то момент он сробел? Пуль не боялся, в атаках не трусил, а тут сробел…

В тридцать девятом году Щаренский работал в центральном аппарате НКВД. Ксеня разыскала его в Москве и рассказала о беде, которая случилась с Михаилом Путивцевым. Она, конечно, надеялась, что он поможет ей. Он действительно хотел помочь и пошел к своему непосредственному начальнику Яну Жемайтису.

— Сколько лет ты не виделся с Путивцевым? — спросил его Жемайтис.

— Семь лет, — ответил Щаренский.

— Семь лет!.. И год в наше время это уже немало… И что мы можем сделать? Ростов не подчинен ни тебе, ни мне. У них свое управление, они должны разобраться там…

— Они разбираются уже два года!..

— Почему ты на меня кричишь? Наша дружба, а тем более служебное положение не позволяют тебе говорить со мной в таком тоне. — Появившийся легкий акцент выдавал волнение Жемайтиса.

— Прости меня, Ян. Но я бы очень хотел помочь этому человеку.

— Ты хочешь помочь? Давай обсудим: что можно сделать? Путивцев все еще находится под следствием?

— Я этого не знаю.

— А кто же знает? Может, жена?

— Жена тоже не знает.

— Кем работал Путивцев в последнее время?

— Директором Тагторга.

— Ты же говорил, что он партийный работник.

— Он был секретарем горкома, но у него возникли какие-то неприятности по партийной линии, и его перевели в Тагторг.

— Какие неприятности?

— Я этого не знаю.

— Этого ты не знаешь, того ты не знаешь, а кричишь, горячишься…

— А как же мне не горячиться, если речь идет о судьбе хорошего человека, настоящего коммуниста.

— Очень может быть, но все это надо доказать.

— Ну вот и давай докажем.

— Докажем, но как? Ты не видел этого человека семь лет. За это время человек может измениться.

— Путивцев не мог измениться.

— Допустим, что не мог. Но он мог совершить какую-либо политическую ошибку. Ты подумал об этом?

— Я обо всем подумал и готов поручиться за него.

— Кому нужно твое поручительство? Органам нужны факты. А где их взять? Ни я, ни тем более ты не можем затребовать это дело в Москву. Это может сделать только нарком или замнаркома. Скажу тебе прямо, что я с этим наверх не пойду. Все, что ты рассказал, — одни эмоции. А Москва, как у вас говорят, слезам не верит.

— Тогда я пойду к заместителю наркома, — заявил Щаренский.

— Как твой начальник, я тебе запрещаю это. Если ты пойдешь самовольно, не рассчитывай на мою поддержку!

— Спасибо за откровенность.

— Пожалуйста. Не такое сейчас время, Миша, чтобы с таким вопросом ходить наверх. Хочешь помочь — семь раз отрежь, один — отмерь…

— Семь раз отмерь, один — отрежь, — поправил Щаренский и невольно улыбнулся.

— Я знаю, как сказать. Я нарочно так сказал. Ты вот уже улыбаешься. Значит, голова твоя стала холодной. Это уже хорошо. Давай договоримся так: на днях в Ростов едет Бастурия. Я попрошу его узнать, что там за дело у твоего Путивцева, потом уже решим, как быть дальше.