Чтение онлайн

– Не ясно.

– Чего тебе не ясно?

– Как это ты взял и запретил? Мне лет-то сколько?

– Ну и что?
– вздохнул Лукич.- Это я в твои годы и себе был хозяином, и семье. А ты пока при нас, так что слушай, что тебе велят,- Лукич снова в сердцах закурил и глядел на Сашку, с трудом сдерживая гнев.- Так понял ты меня или нет?

– Понял,- ответил Сашки.- У тебя одна палочка-погонялочка.

– Станешь самостоятельным, будешь себе хозяином. А пока...

– Ну, ладно,- так же негромко, но уже сдерживаясь от подступившей обиды и гнева, сказал Сашка.- Ладно. Хорошо. Завтра я устраиваюсь работать. Я начну работать. До зарплаты, до первой получки можешь меня еще шпынять, разрешаю. Поздно приду или выпью... Но...- возвысил голос Сашка.- Но после первой получки давай все это закончим. Будем жить как равные взрослые люди и не вмешиваться в жизнь друг друга. Тебе нравится лобзиком выпиливать, а мне на дуде дудеть. Иначе я плюну и смотаюсь куда-нибудь. Договорились?

– А как же техникум?
– глухо спросил Лукич.- Ведь всего год...

– А это уж я сам решу,- ответил Сашка.- Вечерний кончать, заочный или послать его подальше. Ну, как, договорились?

– Мне чего... договорились,- ответил Лукич.- Но завод - не оркестр. Быстро холку намнет.

Вот и решилось все, и будто говорить было больше не о чем, но Ивану Лукичу только что слышанное и самим говоренное вдруг показалось неправдой.

– Нет... Как-то ты слишком легко, вроде нет ничего. Захотел - учусь, не захотел - брошу. Учился-учился, год до диплома. Самый трудный, считай, год. Я помню, когда диплом делал, в щепку высох. А ты... вроде и лет тебе много, а как-то все по-мальчишески.

Ненужные то были слова, Сашка не слушал, к окну отвернулся и думал совсем об ином.

Спасибо, Леночка пришла. Она влетела в квартиру, тут же наполнив ее шумом и смехом, словно не одна девчонка в дом ворвалась, а целый табор. Сашка тут же к себе в комнату убрался, а Лукич остался на кухне. Он дочку усаживал за стол, что-то ей отвечал, растолковывал. Но потом, в какую-то минуту, он неожиданно остановился посреди кухни, сказал:

– Ты, дочка, давай сама здесь. А я прилягу пойду. Голова болит.

Леночка проводила отца удивленным взглядом.

Голова у Ивана Лукича и вправду болела. Может быть, оттого, что не мог он понять: что же надобно сыну? А понять, казалось, было нетрудно, ведь были они с Сашкой родными людьми. Слава богу, знали друг друга. И не раз, и не два рассказывал Ивал Лукич сыну о своей нелегкой жизни. И тот слушал. И наверное, не хуже отца-матери знал, как демобилизовался Иван Лукич в сорок пятом году по ранению. Как встретил будущую жену свою Розу. Она стрелочницей работала. Как стали они жить в будке стрелочницы, в этой скворечне, где печь всю будку занимала. Была эта печь для Ивана с Розой родной матерью. Кормились возле нее, грелись, а то и спали на ней. Лукич на работу устроился и сразу в вечернюю школу пошел, в пятый класс. И смех, и грех вспоминать. Голодуха, работа тяжелая, и одежонки нет. Что на тебе - то и твое. Роза постирает - на печи лежи голяком, жди, когда высохнет. А потом Сашка родился. Тесней и шумней стало. И Розе надо помочь, дела ее сделать, пока она с пацаном возится. Жена откровенно ругала мужнину учебу и даже в школу наведывалась: не заливает ли ей Иван глаза, не дурит ли. Но Иван Лукич гнул и гнул свое. И наконец, отучившись три года, распрямился. Хотя радоваться было рано. Из одного хомута пришлось в другой влезть, пожестче. Но тут уж и Роза согласилась, что надо в техникум поступать.

И пошел Лукич в техникум. Целых шесть лет ни отдыха, ни продыха не знал. Тогда уж он на завод, в электрики устроился, сначала учеником, потом на разряд сдал. Хорошо, когда третья смена попадала: и на занятия сходишь, и ночью, когда вызовов мало, уроки поучишь. Но это на неделю, на две можно исхитриться. А шесть лет в третьей смене не проработаешь.

Легкое это дело - прошлое вспоминать. А вернуться к нему даже в мыслях несладко. И как не хочется, чтобы сын его той же дорогой шел, когда время настало другое. Как не хочется!

Роза только пришла с работы и сразу почуяла неладное. Сашка был дома, в комнате своей скрывался. Леночка скучная сидела и предупредила мать: "Не шуми, у папы голова болит".

– Саша давно пришел?

– Не знаю. Он дома был.

– Они с папой не ругались?

– Нет.

Роза, накинув халат, сразу к мужу пошла:

– Ваня, что случилось?

Лукич сел на диване, помедлив, жене ответил:

– Ничего.

– Ты мне голову не морочь,- решительно сказала Роза.

– В общем... Сашка из техникума уходит,- решил не скрывать Лукич.- На завод будет устраиваться.

– Выгнали!
– охнула Роза.- За что? Чего он, дурак, наделал?
– Она беспомощно села на стул.

– Ничего не наделал,- объяснил Лукич.- Не хочет учиться. Пусть работает, дурь выбивает. Учиться и в вечернем можно. Учатся люди.

Молчание недолго висело в комнате. Оглушенная Роза скоро пришла в себя и бросилась к сыну:

– Саша, сынок! Ты чего же придумал?! Ты чего издеваешься над нами?!

Лукич пошел вслед за женой в комнату сына. Роза суматошилась возле сидящего на кровати Сашки. Она как-то странно подскакивала, взмахивая короткими руками. Точно взлететь пыталась. И кричала, и тихо говорила, и плачуще:

– Ты чего придумал, Саша. Чего тебе не хватает? Ишь куда, на завод ему захотелось! Успеешь еще! Наломаешься! Есть возможность, устроился, учись да учись, дурак такой! Думаешь, всякому это дано? Я бы, думаешь, не хотела? Целый день у станка стоишь, сколько этого железа перекидаешь. Сейчас холод, с улицы заготовку привезут, ледяная. Пальцы липнут. Вон погляди,- она протянула ему руки. Пальцы были изодраны.- А у тебя отец с матерью, слава богу, живы. Ни в чем тебе не отказываем. Ну, чего, скажи, чего тебе надо?! Чего не хватает? Учись да учись, горбатиться хоть на работе не будешь. Или ты с жиру сбесился?

А Лукич понимал, теперь уже твердо понимал, что ничего изменить нельзя и жизнь их семьи отныне потечет по-иному, и, как знать, по-доброму ли.

* * *

Несколько дней спустя Лукич встречал сына у проходной.

– Сынка ведешь, Иван Лукич?
– спросил вахтер.

– Сына...

– Добрый час!

Лукич решил сына по всему цеху провести, показать, а уж потом о деле говорить, какое понравится. Неторопливо шли мимо дымящих сухим жаром электропечей, мимо ревущих белым пламенем газовых; кирпичные чаны бурлили и клокотали огненно-белым раствором. Термисты, опустив на лицо забрало защитных масок, выхватывали из кипящего расплава алые гроздья деталей и бросали их в ванну с машинным маслом. Раскаленные детали, уходя в черную вязкую жидкость, еще недолго красно светили, утопая. Тяжелые клубы пара и дыма окутывали ванну. И трудно было дышать удушливой смесью острых соляных паров и прогорклых масляных.

Лукич сказал:

– Хочешь сюда? В термический? Двести рублей.

Сашка затряс головой.

– Ну ее... Душно здесь. Прямо горло режет,- закашлялся он.

Они пошли далее. За воротами термички лежал высокий светлый цех. По обе стороны от прохода ровными рядами стояли ручные полировальные станки. Женщины в защитных марлевых повязках на лице и очках, склонясь над бешено крутящимися наждачными кругами, обтачивали деталь за деталью. Гудели вентиляторы, унося из цеха пыльный воздух и нагнетая свежий, с улицы. Но марлевые повязки на лицах людей были серы. И пыль, тонкая, но осязаемая пыль, висела в воздухе. Сашкин взгляд упал на плакат, писанный на листе картона: "Девки! Выключайте вентиляторы! А то я вас любить не буду". Сашка рассмеялся, прочитав, и спросил у отца:

– Что это?

– А-а, - останавливаясь, с улыбкой ответил Лукич.- Это электрик наш за экономию электроэнергии борется. Может, сюда? Работа нетяжелая. Заработок хороший. Сто восемьдесят - двести. Но пыль...- шумно нюхнул он воздух.

– Пойдем дальше, поглядим,- сказал Сашка.

Дальше лежали механические отделения с тяжелым лязгом автоматических штамповочных линий, с тонким посвистом шлифовки, с утробными стонами протяжных станков. И везде накрывала людей тяжелая вода затыкающего уши грохота. И такой же тяжкий, для непривычного нюха, муторный запах горелого масла, каленого железа, кипящей эмульсии затруднял дыхание.