Таки служба
Шрифт:
– Да здесь немцев полно, – махнул рукой Рожков. – Они тут давно. Живут все богато за высокими заборами. Так вот, поставил я кран на упоры, сел в кабину и поднял стрелу. Сержант уцепился за крюк, и я перевел стрелу за забор амбара. Там он спрыгнул. Через пару минут кричит, типа, давай. Я поворачиваю стрелу обратно, а на ней сразу два мешка привязано. Я отвязал и обратно ее направляю. Сержант молчит. Я тоже жду. Вдруг слышу «Давай!», гляжу, а на крюке сержант связанный за ремень подвешен. Пока я его отцеплял, из амбара колхозники вышли и меня тоже повязали, рожу разукрасив. Теперь я здесь, а сержант в госпитале с переломом челюсти.
Вечером всех задержанных в честь праздника выпустили с гауптвахты. И Лёва даже успел на ужин, за которым всем выдали по котлетке, куску белого хлеба и по две конфеты типа сосулька со вкусом мяты.
***
Осенью, когда ушел на дембель крановщик с маточной точки, Лёву перевели на его место. Это вам не бетонный завод. Здесь работа кипела круглые сутки. Штейн со сменщиком Юркой Бондаревым работали по двенадцать часов. Кирпичи, панели, ящики с оборудованием, раствор, бетонные блоки. Кабина крана была похожа на малогабаритную квартиру. Внутри обшита доской и оклеена газетами. Трамвайная печка для тепла и приготовления еды. В ночную смену к Лёве забирался сержант-прораб, и они, пока каменщики отдыхали, жарили на обработанной газосваркой крышке от электрощита картошку с тушенкой и луком. А в холодную погоду, когда всех работяг в форме загоняли греться, Лёва спал на топчане, доставшемся ему в наследство от предыдущего товарища. Там же, в кабине. Красота. Чем не служба? И так продолжалось до шестнадцатого ноября семьдесят восьмого года. В тот день на улице было минус десять. Ночью работы не было, поэтому Лёва спокойно заснул. Если что, постучат какой-нибудь трубой по крану, мигом проснется. Но всех рабочих увели в казарму. А так как они были из другой части, то про Лёву успешно забыли.
Проснулся Штейн от того, что вся кабина была в дыму. И в огне. Горело все, что могло гореть. А могло гореть очень многое. Доски, газеты, дембельские альбомы, спрятанные под обшивку, поролон. Горели Лёвин бушлат, валенки, портянки и шапка, снятые им. Так как спать было тепло, даже жарко. Бушлат и стал причиной пожара, упав со спящего Лёвы на открытые тены трамвайной печки.
Штейн уже и не пытался ничего спасать, кроме себя. Он вышиб голой ногой дверь кабины и практически побежал по ледяной металлической лестнице вниз. Через мгновение он стоял на снегу и смотрел вверх, на пылающую кабину. В тонком хлопчатобумажном обмундировании на босу ногу.
Подбежал дежурный офицер, на ходу крича непечатные выражения.
– Там есть кто-нибудь? – спросил он, тяжело дыша.
– Уже нет, – дрожа всеми фибрами души, ответил Лёва.
– Пошли в вагончик, боец, – махнул рукой офицер.
Оттуда он позвонил в роту механизаторов, и через десять минут примчался сержант Голованов. Он нес валенки, шапку и бушлат. Все было такого вида, будто побывало только что на пожаре, а потом отмокало в воде.
Штейн еле натянул обновочки и поплелся за сержантом в казарму.
– Под трибунал пойдешь, – сказал Лёве на прощание дежурный офицер. – Лет на пять.
Добрый такой дядя. Голованов всю дорогу молчал. Штейн решил, что до трибунала он не доживет. Что его сегодня же старики убьют в каптерке за свои альбомы. Или убьют просто так. За то, что еврей, или за то, что мудак, или еще за что-нибудь. И таки будут правы.
Но в казарме все спали.
– Умывайся и ложись, – сказал сержант. – И на хрена тебя в армию взяли?
– Я не напрашивался, – ответил Лёва. И пошел в туалет, отмывать копоть.
На следующий день приехал все тот же следователь Катанин из военной прокуратуры. Он со злорадством посмотрел на Лёву, сразу же вообразив сионистский заговор в наших рядах. Второй кран за три месяца! Тут уже предательством Родины пахнет. Чуть ли не расстрельная статья.
Капитан Кротов даже не пытался защищать своего беспутного подчиненного, памятуя о маленькой дочке и стерве-жене.
Майор из прокуратуры вызвал Штейна в штаб. В отдельном кабинете рядом с ним сидел сержант с гауптвахты. Он отобрал у Лёвы ремень, шапку и встал с автоматом за его спиной. Следователь любовно выписывал на обложке картонной папки «Уголовное дело. Штейн Лев Семенович».
Катанину явно нравилась его работа. Он не спешил. Теперь-то уж точно его переведут в Москву. После раскрытия заговора!
***
Лёва вдруг вспомнил десятый класс. Они с Павлом, прочитав книгу какого-то американского автора о жизни угнетенного негритянского населения, придумали создать аналогичную тайную организацию. И название взяли из этой же книжки. «СЛЖБ» – смерть сильным, жизнь большим. Почти все мальчишки из их класса вступили в ее ряды. Лёву назначили мозгом организации, Павла – ее главой. Переписали из книжки почти слово в слово устав. Придумали азбуку для передачи шифровок посреди уроков. Короче, повеселились от души. Первый сбор они назначили в воскресенье в мужской бане. У многих в квартирах тогда уже были ванны, и только пара одноклассников, в том числе и Лёва, продолжали по субботам ходить в баню мыться.
Они купили бутылочного пива, вяленой рыбки и чудно провели время. Сбор тайной организации превратился в элементарную веселуху. Про «СЛЖБ» весь день никто и не вспоминал.
Но в понедельник в школе им о нем сразу же напомнили. Вахтерша тетя Броня сказала вошедшему в школьный холл Лёве:
– Штейн, сейчас же иди к директору.
– Я на урок опоздаю.
– Ничего, там тебя всему, чему надо, научат.
В приемной у директора уже сидел Павел. Он был явно напуган. Как только вошел Лёва, их пригласили в кабинет, не дав даже словом перемолвиться. Павел только и успел, что сделать страшные глаза и провести рукой по горлу, типа, кирдык нам, дружище.
Директор школы номер тридцать два Нина Ивановна по кличке Геббельс обладала тремя качествами, давшими право старшеклассникам придумать ей такое прозвище. Это пронзительный, достающий до ливера взгляд мутных глаз, стремительная походка и печатный шаг, от которого классики литературы в рамках на стенах начинали покрываться испариной. А также манера орать на школьников и подчиненных, краснея и синея всем телом в зависимости от степени их провинности.
Не удивительно, что друзья входили в ее кабинет, как в газовую камеру.
– Кто организатор этого разврата? – заорала директриса, не дав им даже закрыть за собой дверь.
Оба молчали, не понимая, что она имеет в виду.
– Штейн, подойди сюда, – призвала Нина Ивановна. – Можешь объяснить мне, что это.
Конец ознакомительного фрагмента.