Чтение онлайн

Чем больше меня травили, тем чаще мне снился залитый солнцем Монмартр и строгие линии Александрплац.

Никогда не доводилось мне выезжать за границу.

Я понимал, что до Парижа можно легко добраться и что даже брат мой Николай, который давно уехал в Париж, может хоть каждый день гулять по Елисейским полям, – но где-то в самой глубокой глубине души моей Париж казался мне невообразимым чудом, волшебством. С таким счастьем в раннем детстве все слушают сказки, и сердце сладко замирает от предчувствия чего-то настолько невероятного, что и описать невозможно.

В СССР я не нужен – это очевидно.

Тем лучше – уезжаю. Уезжаю навсегда, с Любангой, с моими глупыми несостоявшимися мечтами, с моей тоской.

Пропаду там, начну голодать – а мне все равно, уже были в книге моей жизни и такие страницы.

По крайней мере, увижу Лувр.

Увижу хоть что-нибудь, кроме писем с отказами из театров да издательств…

Так думал я и строчил письма к правительству СССР с одной-единственной просьбой: отпустите, отпустите же нашу семью, и чем скорее – тем лучше.

Никаких ответов я не получал. Тем неожиданней был потом звонок к нам в квартиру. Помню, я только прилег отдохнуть после обеда, как в спальню зашла Любанга и сочувственно вздохнула:

– Миша, подойди к телефону. Там тебя из ЦК спрашивают.

Мне показалось это весьма и весьма удивительным. Ведь, кажется, все мои пьесы, которые можно было снять, из репертуаров давно уже исчезли. Какое дело теперь ЦК до опального литератора Булгакова? Наверное, это просто розыгрыш. Кто-то из приятелей-писателей явно решил пошутить, думая, что тем самым развеет вечную тоску мою.

Впрочем, к телефону я подошел.

– Михаил Афанасьевич Булгаков? – услышал я приятный низкий мужской голос.

– Да, да, – раздраженно ответил я, силясь узнать шутника и одновременно понимая: отчего-то не получается у меня понять, кто звонит мне.

– Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин.

И вот уже воздуха не хватает, в глазах делается темно.

– Что? Кто? Сталин?..

Прикрыв трубку рукой, я нервно выкрикнул:

– Любаша!

Жена все поняла правильно, метнулась в прихожую, где у нас имелся отводной аппарат.

И уже одновременно услышали мы:

– Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков. Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами…

Сталин спрашивал: неужто мне так плохо, может, и правда лучше за границу выехать?

Насчет отъезда я малодушно соврал: «Мне бы этого не хотелось». Отчего соврал? Во вроде бы благожелательном тоне почувствовал я такую мощную угрозу, что сразу же отчетливо понял: и двадцати минут не пройдет после того, как положу я трубку, а за мной уже придут товарищи из ОГПУ. Потому я просто пожаловался: пьесы снимаются, книг не печатают, даже простым рабочим сцены во МХАТ меня не берут. Сталин посоветовал еще раз во МХАТ сходить, спросить насчет работы. И правда, после того разговора взяли меня в театр ассистентом режиссера. Конечно, я воспылал надеждами на скорое и еще лучшее устройство судьбы моей. Но надеждам тем не суждено было осуществиться: почти не было никаких улучшений ни с книгами моими, ни со спектаклями.

Я стал писать вновь – в правительство, к Сталину. Ответов и звонков больше никаких не было…

Отвлекался от грустных мыслей я, как всегда, работой над моими романами. Понимал, что не суждено им выйти в свет, но не писать не мог.

Приятельница Любанги, художница Надежда Ушакова-Лямина, подарила нам как-то книгу, которую она оформляла для издательства, некоего профессора Алексея Васильевича Чаянова с затейливым названием: «Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей. Романтическая повесть, написанная ботаником Х, иллюстрированная фитопатологом У. Москва, V год республики».

Вот это название! Я бы в жизнь такого витиеватого названия для своего романа не выбрал бы!

Впрочем, сама книга оказалась замечательной.

Герой, от имени которого велось повествование, по странному стечению обстоятельств, тоже носил фамилию Булгаков. Сюжет в повести оказался невероятнейшим – профессор писал, как в Москву явился сатана и похитил душу женщины, которую Булгаков любил. И так весело были описаны приключения нечистой силы – прямо в наши дни, в знакомых всем москвичам улицах и переулках, – что у меня екнуло сердце: а что если и мне сочинить что-то такое, невероятно любопытное!

Работа над «Консультантом с копытом» [9] доставила мне немало приятных минут. Ну а потом я влюбился – влюбился, как мальчишка…

С Еленой Шиловской мы познакомились у друзей. Помню, сидели за столом рядом, и я подумал: «Какое замечательное лицо у нее, в этих темных карих глазах горит-сияет ведьминский огонек». На Леночке было в тот особенный день нашей встречи очень красивое светлое платье с завязками на рукавах. И вот одна из завязок развязалась. Лена попросила меня помочь со шнурком, я завязал его – и привязался к ней на всю жизнь намертво…

Она – красавица, к тому же жена генерала. Да и у меня Любанга – какой роман?..

Но нас влекло друг к другу со страшной силой…

Любаша все поняла – однако же старательно делала вид, что ровным счетом ни о чем не догадывается. Должно быть, решила моя жена, чем меньше она будет говорить о моем чувстве к Лене, тем скорее пройдет оно. Люба – умная женщина. Она знает: как бы ни кружилась от любви моя голова, по-настоящему мне нужно только одно – письменный стол и стопка белой бумаги.

Лена наполнила мои дни нежностью и светом.

Как дети, держась за руки, мы гуляли по Патриаршим и говорили обо всем на свете. Ни ей, ни мне мысли о разводе не приходили в голову. У Лены было двое сыновей, которых она обожала. Я привык к Любанге и не мыслил своей жизни без нее. Мне казалось, что, оставляя за скобками наших отношений быт и все земное, я чувствую душу Леночки и любовь ее настолько трепетно и пронзительно, что ничего подобного в моей жизни прежде никогда не случалось.

Конечно же, вскорости генерал все узнал о наших отношениях. И был скандал, и мы с Леной решили больше не встречаться.

Иногда от строчек романов или пьес мои мысли убегают к ней. И я вспоминаю то локон ее темных волос, то маленькую ручку, сжимающую мои пальцы, то сладкие губы, подарившие мне немало восхитительных минут…

Книга о Мольере сейчас у меня решительно не пишется.

То и дело отвлекаюсь – а потому откладываю тетрадь и ручку, одеваюсь и, потрепав по пушистым головенкам котов наших и Бутона [10] , выхожу на улицу.

Август угадывается в воздухе еле уловимым запахом начинающей увядать листвы.