Чтение онлайн

Я не рисовал более трех лет. Леонардо да Винчи однажды сказал: «Нет искусства там, где дух не объединен с рассудком». Он был прав. Поскольку никто больше не хотел нанимать Эбби, а последние контракты пришлось прервать из-за невозможности их выполнить, мы жили на сбережения. Я продал лодку и начал брать кредиты.

Мы участвовали в нескольких исследованиях и слегка воспрянули духом, но в то время как рентген показывал сокращение опухоли, рак по-прежнему оставался в организме Эбби. Я разузнал кое-что насчет экспериментальных и, как говорили, радикальных способов лечения в одной из мексиканских клиник, но это было хватание за соломинку.

Прошло полгода, окончился очередной курс лечения, и нам велели ждать месяц. Потом врачи собирались осмотреть Эбби и определить, помогает ли ей лекарство. На исходе месяца и без них все было ясно.

Началось на кухне. Эбби попыталась сказать «яблоко», но получилось нечто десятисложное. Она кое-как выговорила «спагетти» и окончательно сдалась на слове «холодильник». Это был дурной знак.

Обследование выявило неоперабельные метастазы в мозгу. По крайней мере хуже уже некуда. Мы достигли дна. Доктор Хэмптон объяснил:

— Местоположение опухоли исключает возможность хирургического вмешательства. Оно эффективно… но лишь до тех пор, пока рак не достиг мозга. Мы не можем воткнуть Эбби в голову зонд и ожидать, что после этого она придет в себя.

— А как насчет химиотерапии?

Врач покачал головой:

— Химиотерапия обычно бесполезна против опухоли в мозгу, потому что мозговая ткань крайне устойчива к любого рода токсинам. Это называется «гематоэнцефалический барьер». Пока мы не знаем способов его обойти.

Я слушал, но не слышал. Доктор Хэмптон описал состояние Эбби и наш последний вариант. Эбби не моргнула и глазом.

Она сказала:

— Дайте мне максимальную дозу.

Мы вернулись в клинику Мэйо. Я сидел и ждал, пока врачи устраивали в организме моей жены маленький Чернобыль.

В течение трех месяцев Эбби испытывала сокрушительный эффект радиации. Она почти все время спала — в некотором смысле это было хорошо. У нее оставалось меньше времени на то, чтобы ощущать воздействие рака и радиации. Я ее не винил. Я безумно скучал, но сон сделался единственным прибежищем Эбби. Единственным, какое осталось. Все остальное у нас отняли.

Когда она просыпалась, любой шум, движение или проблеск света вызывали у нее тошноту. В итоге мы сидели в темноте и молчали. К счастью, врачи давали Эбби любые болеутоляющие, доказав тем самым, что бессознательное состояние может стать роскошью.

Потом ее снова обследовали. Учитывая состояние Эбби и тот факт, что она заслужила право быть первой в очереди, врачи быстро обработали результаты, и к вечеру мы уже ждали ответ. Мне нужно было прогуляться — в последнее время я часто это делал. Покидая Эбби, я чувствовал себя предателем, но она все равно спала, а я хотел проветриться до того, как придет Радди с новостями. Я шепнул: «Милая, я только куплю себе булочку» и вышел в коридор. Когда я вернулся, одна из сиделок клала в пластмассовый ящик на двери папку с результатами. Я смотрел на нее и думал о жене, которая лежала в палате в ожидании скверных вестей.

Наблюдать за тем, как Эбби умирает, было невыносимо. Я устал от собственной беспомощности. Я участвовал в битве между жизнью и смертью, но победить не мог. Хуже может быть только зрелище детских страданий. Когда я сказал, что пойду за булочкой, то солгал: я хотел посмотреть на какого-нибудь родителя. Но стоило мне увидеть его лицо, и я понял, что этот человек страдает не меньше, если не больше, чем я. Когда я нашел, что искал, и слегка утешился при мысли о том, что кто-то еще на этой планете страдает, то вернулся к Эбби.

Я знаю, что был не прав. Знаю, что это ненормально. И мне очень стыдно.

Я открыл папку и обнаружил среди прочих документов письмо. Оно было написано онкологом, который расшифровывал снимки.

«Уважаемый д-р Радди Хэмптон, я просмотрел последние снимки Эбби Элиот Майклз. Мне известно, что она завершила второй паллиативный курс лечения. Я лично проанализировал снимки вместе с главным онкологом, д-ром Стивом Серретом. Он полагает, что метастазы в мозгу не уменьшились. Напротив, они растут. Я вынужден согласиться. Мое профессиональное мнение таково: единственный вариант — это хоспис. Благодарю за то, что Вы позволили мне принять участие в судьбе этой женщины. С уважением, д-р Пол Макинтайр».

Я дважды перечитал письмо про себя, а потом — шепотом — еще раз, в надежде на то, что на слух оно окажется иным, нежели на взгляд. Но каждый раз, мысленно повторяя эти слова, я слышал звук бьющегося стекла.

«Единственный вариант…»

Я закрыл папку и прислонился к двери. В тридцать пять лет Эбби измучилась физически и эмоционально, она утратила надежду. Мы достигла дна, и битва закончилась.

Я вошел в палату и обнаружил, что там пусто — не считая кровати, грязного белья и пустого мешка, висящего над головой Эбби. Трубка свисала с металлического плеча Джорджи. Я задумался, сколько раз выпускники Гарварда в белых халатах накачивали Эбби ядом и втыкали в нее иглы, похожие на пиявки.

Я уставился на рождественские открытки, приклеенные к стене, и понял, что мы теперь значимся в списке буквально каждого онколога в Мэйо. Я знал о раке столько же, если не больше, сколько медики-стажеры, которые с каменными лицами стояли в изножье кровати, кивали, делали пометки и благодарили Бога за то, что они здоровы.

По коридору зацокали каблуки. Я догадался, что это Радди. В мозгу у меня звучал его вопрос: «Вы любите танцевать?»

Радди вошел, положил папку на кровать и сел напротив, в ногах Эбби. Он ласково погладил ее ступню и положил руку мне на плечо.

— Анализы… — Он покачал головой. — Рак пошел дальше…

Эбби открыла глаза.

— Сколько времени осталось?

Радди искренне страдал.

— Не знаю. Неделя, или месяц, или… — Он помолчал. — Трудно сказать. Ты — самая упорная из всех, кого я видел. Поэтому… проживешь дольше, чем предполагается в медицинских пособиях.

— А что в них говорится?

— Что ты уже должна быть на том свете. Я порекомендовал вас доктору Андерсону. — Он пожал плечами. — Вы не вполне подходите по параметрам, но я… все-таки спросил. И потом, мы еще не получили результаты двух других обследований, но придется подождать несколько дней. Советую вам ехать домой. Мы дадим все, что нужно, чтобы Эбби чувствовала себя комфортно. Давайте подождем, что скажет Андерсон и каковы будут результаты последних анализов.

— А когда мы будем знать хоть что-нибудь? — спросил я.

Радди встал.

— Через пару дней.

Я покачал головой. После всего, что мы пережили, снова приходилось ждать телефонного звонка. Я обернулся к Радди:

— А если нам ничего не смогут предложить?

Радди провел ладонью по лицу.

— Мы сделаем все, чтобы вам было комфортно.

Я уставился в потолок, затем посмотрел на Эбби. На руке жены виднелась тонкая синяя жилка. Я вспомнил сцену из «Английского пациента», когда медсестра наконец дает Ральфу Файнсу смертельную дозу морфия.