Чтение онлайн

У волшебника подскочили брови, когда я в первый раз принесла ему чай, но когда я через пару часов вернулась со следующей чашкой, предыдущая была уже пуста, так что он не жаловался.

Не жаловался волшебник и на печенье и кексы, которые я пекла к чаю, — они тоже исчезали довольно быстро.

Я обнаружила, что волшебник сладкоежка: сахарница, которую я приносила к чаю или кофе, оказывалась наполовину пустой, когда я приходила забрать посуду. Потом она, конечно, наполнялась сама.

Говорили мы мало, от случая к случаю. Волшебник отпускал замечания насчет еды, а мне удавалось отвечать. У меня не подкашивались ноги, я удерживалась от признаний в своей неумирающей любви, так что, вопреки заклятию, держалась довольно стойко.

Я и правда хорошо держалась, если не считать ночных рыданий в подушку, когда я тосковала по волшебнику или вспоминала Па. Но я хоть не оглашала своими вздохами весь Дом, как увядающий цветок.

Если честно, меня саму впечатляло, как я держусь: не страдаю по волшебнику самым жалким образом, а приношу посильную пользу, пусть даже вся моя польза сводится к стряпне и попыткам уследить, чтобы волшебник не похоронил себя в склепе из тарелок с засохшими объедками.

Не знаю, где он проводил ночи. Уж точно не со мной. Должна признаться, что, стоя на пороге его дома, я ожидала (или боялась, или надеялась) чего-то более непристойного, чем стряпня и уборка, но в моей спальне ночь за ночью воцарялись тишина и спокойствие, если не считать сопящего Корнелия.

Но все равно в конце каждого дня я забиралась в постель со смесью страха и предвкушения, отчасти надеясь и отчасти боясь, что он придет.

Меня это немного удивляло. Когда волшебные делатели забирали кого-нибудь, мне казалось, что они вольны обладать этими людьми — их душами и телами, — сколько им заблагорассудится. Ведь наверняка даже у волшебных делателей бывают… потребности? Я, разумеется, не ждала, что волшебник швырнет меня на шелковые простыни и набросится на меня, едва я возникну на пороге его дома. Хотя будь у меня другая внешность, то и ожидания у меня были бы другими. Но я все-таки была женщиной, и женщиной зачарованной и оттого полностью преданной ему.

Конечно, я бы ему все позволила. Мне хотелось позволить ему все что угодно. В том-то и состоял весь ужас заклятия. Но волшебник бездействовал, и разочарование смешивалось в моей душе с облегчением.

Может быть, он тайком пускал к себе любовниц, а может, у него имелись какие-нибудь волшебные способы удовлетвориться — более затейливые и доставляющие куда большее наслаждение, чем наш обычный, потно-человеческий.

Конечно, я, лежа под толстым черным одеялом, уделяла время и собственным потребностям, которые никуда не делись. В такие минуты я представляла себе его лицо, не видя в этом ничего странного: он сам виноват, что завлек меня в свои сети.

Я так и не набрела ни на что похожее на хозяйскую спальню и, так как Дом не хотел мне ее показывать, сочла, что мне и не нужно знать, где она находится.

Если бы мне, например, нужно было сменить постельное белье в спальне волшебника, Дом буквально втолкнул бы меня в нужную дверь. Но пока мне требовалось менять лишь собственные простыни, и я стирала их по мере необходимости в корыте у кухонного очага.

Странная это была жизнь, и я до странного быстро привыкла к ней, таская тарелки из кухни в тронный зал и обратно, намыливая, а потом расставляя их в блестящей черной кладовой.

Конечно, я не перестала искать свое сердце. Мне открывались все новые и новые комнаты, словно Дом потягивался после долгого сна. Я обыскивала их сверху донизу, но большинство были пусты, а остальные оказывались набиты черной мебелью в черных тканевых чехлах.

Я видела только те комнаты, которые Дом решил мне показать. Может, он показывал мне ровно столько новых помещений, сколько надо, чтобы создать у меня иллюзию прогресса? Так маленького ребенка занимают карандашом и бумагой, чтобы отвлечь его.

Время от времени я упирала руки в бока и спорила с Домом:

— Ну давай. Где? Где он их держит?

Дом раздувал пламя в очаге или заставлял чайник свистеть, пытаясь заслужить мое расположение. Или отвлечь меня.

— Ты знаешь, где они. Ты все здесь знаешь.

У Дома не было ни лица, ни тела, чтобы принять покаянный вид, но все же ему это как-то удавалось.

Однажды вечером я приготовила волшебнику мясной хлеб по знаменитому папиному рецепту. Я вложила в этот ужин всю свою тоску по Па, работая в этой до безобразия хорошо устроенной кухне, где под рукой было все, чего ни пожелаешь.

Па готовил хлеб из оставшихся мясных обрезков: прокручивал их в мясорубке, смешивал с мукой, водой и мелко порубленными овощами. Получалось нечто вроде кекса, который можно резать на куски, щедро посыпая зеленью. Рулет он подавал с картофельным пюре, вот и я так сделала.

К тому времени как я внесла ужин в тронный зал, чувство безысходности переехало меня вдоль и поперек. Бархатное платье, однако, осталось безупречным, ни пылинки, ни пятнышка соуса после дневных трудов, и почему-то это рассердило меня еще больше.

Я пересекла зал, балансируя тарелками с великолепным мясом и в меру поджаренными овощами, раздраженная, готовая заспорить, но при виде волшебника снова размякла и скатилась в тошнотворное преклонение. Просто смешно.

Я понимала, что все это действие чар, что тут я бессильна, но обратила свое раздражение на себя же. Почему мне не хватает духу сопротивляться? Почему я не могу избавиться от него и вернуться к своей жизни, вместо того чтобы исполнять любые прихоти волшебника и грезить о его прекрасных глазах?

Тех самых прекрасных глазах, которые сейчас скрыты за свесившимися черными волосами. При моем появлении волшебник сдул их со лба, и даже это ему удалось сделать красиво. Он, как всегда, раскинулся на троне — одна рука подпирала голову, другая играла чем-то вроде йо-йо, только без шнурка; мячик, скользивший под пальцами вниз-вверх, казалось, был сделан из огня.

Неужели волшебник целыми днями сидит здесь, играя в прелестные игрушки собственного изготовления? Интересно, сколько сердец ему понадобилось, чтобы их сотворить? Может, и мое уже сгорело ради какой-нибудь бессмысленной забавы?

Волшебник смотрел, как я ставлю поднос на черный столик, который, как всегда, вежливо возник сбоку. Хозяин редко отзывался о моей стряпне благосклонно, так что я удивилась, когда он, сунув в рот вилку с куском мясного хлеба, сказал:

— Вкусно.

Я удержалась от благодарности: не хватало еще благодарить его за то, что он разлучил меня с Па. Я и так прорыдала почти все время, пока готовила хлеб.

— В нем чувствуется… — Волшебник сжал губы, словно желая добыть из них послевкусие. — В нем чувствуется сердце.