Чтение онлайн

Тесть раз предложил мне продать его мед, у него была и сейчас есть небольшая пасека. Мед я продал, часть денег тесть велел отдать Инкиной сестре Ольге, а остальные велел держать у себя, мол, потом он заберет когда-нибудь. Деньги тогда дешевели стремительно, и, когда он наконец захотел их забрать, мы в них доложили сколько надо с легкостью. Подозреваю, что дело не совсем в коммерческой несообразительности тестя. Без всякой сообразительности он мог бы отвезти мед в приемный пункт в Богучаре и получить причитающееся на месте. Предложи он мне те деньги в пользование прямо, мы б отказались, и я привез бы ему их в кратчайший возможный срок. Да писал как-то уже об этом.

В той квартире мы прожили довольно долго, года полтора. Принимали гостей, не очень частых, ехать к нам было уж очень далеко, и район был не самый безопасный. Не знаю, как сейчас там. Часто гости оставались ночевать. Заяц, к примеру, имел навечно закрепленный за ним матрас, который сам разворачивал на кухне, клал очки на стол и отрубался. Хорошо жили, просторно, хоть и далеко от всего. Баня, впрочем, была рядом, на Танеева, и стоила копейки, магазины с едой тоже были поблизости. Потом Инка опять забеременела, и наши хозяева мягко, но настойчиво предложили нам съехать. Мы с нашими книгами и котом переехали в комнату в универском общежитии, Инка наконец получила ее. Туда мы и привезли нашего первенца, Арсения, размером тогда чуть меньше нашего же кота.

Нам было тогда примерно сорок пять лет на двоих, мы ничего не боялись и все у нас было впереди. Вопрос о разводе не возникал до сих пор.

Сейчас у нас довольно небольшая, условно трехкомнатная квартира в старом доме и вполне себе по израильским меркам невзрачная. Да по любым меркам не звездной крути. Неважно. Мы любим в ней жить. У нас случались времена и похуже.

Как сказано довольно давно и по другому поводу: это вранье, что к хорошему быстро привыкаешь, к хорошему привыкаешь мгновенно.

Цитаты, в угоду злободневности и хлесткости звучания, часто грешат сокращениями, в целом виде они могут удивить, мягко говоря, разночтениями со своим привычным, урезанным видом. Точка. Мое личное, можно цитировать.

Теперь, благоволите, цитата из другого классика: «…важнейшим из искусств для нас является кино…»

Ну сейчас-то все умные, все знают начало и окончание. Речь, однако, пойдет о времени, когда урезанный вид приведенной фразы не вызывал излишних размышлений о ее нюансах. Да какие там нюансы, кино и было нам важнейшим искусством, поскольку одно дело как-нибудь представлять себе Париж по дозволенным к выдаче в общественной библиотеке книжкам, а совсем другое — видеть тот Париж в разнообразии его проявлений. Хоть бы так же урезанных, но дозволенных к просмотру.

Тут у меня лирическое отступление, как водится, призванное пояснить и, как водится, ни пса не поясняющее.

Граница была на многопудовом заржавленном замке, ее зорко и круглосуточно охраняли (от кого?) карацупы с трехлинейными карабинами и с верными ингусами на брезентовых поводках и их радением. Существование областей мира, расположенных после насмерть запертой границы, носило оттенок мифичности и легендарности. Угу, вроде загробного мира. Нет, мы не были совсем уж дикими, некоторые из нас были знакомы с людьми, лично бывавшими там, в загробном мире, а по телевизору все видели таких особенных людей. Вот хоть взять покойного ныне везде путешественника Сенкевича. Сотрудник загадочного Института космической медицины, вроде доктор каких-то наук, чем он знаменит был среди нас? Ну хорошо, вам, может, известны его какие-то научные успехи, а мне лично он казался равным богам всего-то по причине, что был везде и непрерывно продолжал расширять горизонты (кстати, загадочное словосочетание «расширять горизонты», не находите?). В то время как мужа моей сестры, прежде чем запустить во всех делов Болгарию, имели разными комиссиями незамысловато, но тщательно и многократно, как вокзальную шлюху, и с тем же ожесточением. Хотя поговаривали злые языки, что та Болгария вообще никакая не заграница, а вроде нашей (теперь уже нет, так получилось) Прибалтики. Было просто невозможно по нашей тогдашней невинности представить, какие изощренные забавы должны были произвести с человеком, которому и Африку посетить было запросто, а по Дании он шлялся все равно как вы на рынок за огурцами.

Сейчас-то, конечно, добудь деньжат и езжай ты хоть в Африку, хоть в, прости господи, Гондурас, а в описываемое время Сенкевич и еще несколько людей железной выносливости совершали подвиг, сравнимый, на наш взгляд, с космонавтскими эскападами. Расширяли горизонты, а как же.

Конец лирического отступления.

Посетив загробный мир, чуть не всякий публиковал книжку путевых заметок, расходившуюся тогда многосоттысячными тиражами, а особо отчаянные снимали фильмы, которыми можно было раз в неделю насладиться в передаче «Клуб кинопутешественников» под треп авторов с тем же непотопляемым Сенкевичем. Временами тот треп казался происходящим на незнакомом языке, настолько не было тем словам соответствий в этой юдоли скорби.

Художественные достоинства большинства тех книжек и тех фильмов не были неоспоримы, но я, пожалуй, не сильно совру, предположив, что бесконечно благодарные читатели и зрители не больно-то искали пресловутую художественность, извлекая из букв и картинок прежде всего информацию. Цветные кусочки смальты, с целью построить из них прекрасную мозаику мира, где нам не бывать.

Из документального сюжета продолжительностью в две минуты, освещающего незавидную долю рабочего человека в каком-нибудь дружественном нам (еще одно загадочное словосочетание, сохранившее продолжительную инерцию) Буэнос-Айресе, удавалось выяснить, что рабочий человек живет на чистенькой улочке, в веселом белом домике, увитом розами и осененном пальмами, хлещет из здоровенного стакана диковинной формы ледяной сок (судя по цвету, апельсиновый), а одет и подстрижен, по своей бедности, как будто прямо сейчас собирается на танцульки. Вот и огромадный, что тебе пароход «Володарский», и такой же роскошный шоколадного цвета «олдсмобиль» («форд», «бьюик») для этого не иначе шуршит многосильным мотором. Да-а-а, ни хрена се, думали мы даже без всякой иронии, достается простому портеньо от жизни. У нас небось ни инфляции, ни фига подобного, живи да радуйся. Опять же свободные профсоюзы.

Не побоюсь сказать, что по умению извлекать из увиденного массу дополнительной информации мы были на уровне шпиона среднего уровня подготовленности. Не зря в свое время советские разведчики считались лучшими. Хотя, возможно, только среди нас самих. Ясное дело, ихнего шпиона учить да учить полезное в обыкновенном находить, а нам только покажи чего — и пожалуйста, вот вам целая куча различных выводов.

Художественные фильмы были для познания мира полезней тем, что, во-первых, шли дольше, во-вторых, их можно было смотреть в кинотеатре по многу раз, в неинтересные моменты рассматривая задние планы, эпизодические фигуры, фон и обиход. А в-третьих, в них можно было высмотреть много всякого, что в документальной ленте было б вырезано бдительными карацупами. К примеру, какое пиво, под какой вывеской, в каком милом месте пьют герои, и каков характер и структура мощения парижских тротуаров.

Подозреваю, что моим моложе тридцати читателям эта жадность к деталям покажется мелкой и смешной.

Да, я согласен, ерунда это все, как попробуешь и распробуешь. Подумаешь, «олдсмобиль», или кока-кола, или джинсы, подумаешь, тротуарная плитка и душ на пляже. Подумаешь, междугородный автобус, в котором все сидят. Подумаешь, героиня с телефона-авомата звонит из Парижа (вот же я прицепился к этому Парижу) в Гонконг потрепаться с подружкой. Подумаешь, герои идут в гостиницу заняться любовью. Перед телевизором вполстены, на здоровенной кровати, не предъявив паспортов и командировочных удостоверений. Апофеозом ничего не значащего, малоценного и смешного был момент, когда герой говорит коллеге: сделай мне четырнадцать копий этой статьи, я раздам их в отделе. Коллега кивает и идет копировать эту не помню о чем статью на копировальной машине в коридоре (!) офиса. И никто не бежит за ним заворачивать ласты за нарушение режима. Конечно, все это херня, ничего не стоит, но по нашей бедности было малость в диковинку видеть такое. И по нашей несвободе, бывшей частью обычного порядка вещей.

Да если задуматься, а хрена ли в той Африке? Жара, инфекции, население дикое, ничего не достанешь и сервиса никакого. Прям как у нас самих когда-то в описываемое далекое время.

Я, собственно, разговор затевал-то о кино и его важности в нашей когдатошней жизни. А получилось, как всегда, о жратве. Ну и немножко о свободе. Недостатки воспитания, да. Так и понятно, не в Парижах, чай, воспитывались.

Пролог. Я уж подумывал оборвать свои рассказы по очернению советской действительности под общим заголовком «Сакрализация обыденного». Там, как известно пытливому читателю, речь идет о всяких странных нехватках того времени, которые рождали ненормально повышенное внимание к предмету нехватки, придавая обычному предмету потребления преувеличенное и несвойственное ему изначально значение. О нехватке книжек для чтения я не собирался писать, поскольку тема была широко и исчерпывающе освещена М. Веллером. Верней, писать собирался, но передумал по вышеуказанной причине. И по нескольким еще причинам, которые частично станут понятны далее. Но благодаря настояниям читателей первой редакции этого короткого цикла и собственной неудовлетворенности незавершенностью все-таки берусь за предлагаемую глазу пытливого читателя песнь пахаря о буревестнике.

Эпиграф: Всему хорошему, что есть во мне, я обязан книгам. М. Горький.

Горький знал, о чем говорил. Маститый писатель в СССР был обеспеченным и даже преуспевающим человеком. Тиражи были огромны, раскупалось все, ну почти все, что издавалось. К примеру, книжечка рассказов В. Аксенова «На полпути к Луне», тогда молодого, чуть ли не начинающего писателя, изданная в 1966 году в Москве и купленная мной в букинистическом магазине на Тахане Мерказит в Тель-Авиве, была издана в количестве 100 000 (сто! тыщ!) экземпляров, и это был не предел. Труды классиков марксизма-ленинизма издавались миллионными тиражами, правда, справедливости ради надо сказать, продавались куда хуже. Но речь пойдет не о тиражах, не об издательской и гонорарной политике. Собственно, речь пойдет даже не о литературе. Речь о книгах как дефицитном предмете потребления.