Чтение онлайн

Впрочем, женщины на кухне продолжали лениво переговариваться и чем-то греметь время от времени, несколько усталых посетителей за столиками были с виду работягами, явно не знакомыми даже по газетным фото ни с Жирновым, обладателем, по слухам, второго в городе состояния, ни с Берельсоном, заместителем председателя правления самого крупного городского банка. Мало ли кто заходит пообедать в недорогое кафе на отшибе в обеденное время, вот какие-то два мужика средних лет. Никому нету до них дела. Оно и к лучшему.

— Шпион ты хоть куда, — сказал Жирнов вслух, — мог бы организацией презентаций зарабатывать. Любопытные только на шум от тебя б сбегались отовсюду.

— Ну ладно, ладно, заказываем, — пробасил Берельсон и взревел совсем уж нестерпимо — Эй, девушка, заказ, пожалуйста!

Из-за кухонной загородки выплыла официантка примерно одних с ними лет и почти Берельсоновых габаритов, в накрахмаленном переднике, волнообразно проследовала к ним и замерла кораблем у причала, прикрыв грудь подносом.

— Что у нас там? Котлеты? Двойную, пожалуйста, без гарнира, — быстро высказался Жирнов.

— Котлеты, двойная, нет, тройная, рис и салат из капусты, — проорал Берельсон.

Официантка кивнула, издав звук «минутчччку», ничего не записала и, развернувшись с грацией океанского лайнера, так же неторопливо, как прибыла, удалилась.

Заказ, надо сказать, она принесла почти молниеносно, ловко разбросала по столу тарелки, салфетки и приборы (из нержавейки, а не алюминиевые, как давным-давно), заранее приготовленная Жирновым пятидолларовая купюра незаметно исчезла со скатерти.

— Учись, балбес, — произнес Жирнов, — сразу видно человека с раньшего времени.

— Таких уже нет, а скоро совсем не будет, — продолжил цитату Берельсон и оглушительно заржал.

А потом они ели. Не спеша, молча отламывая от котлет кусочки вилками и поеживаясь от удовольствия.

Черт возьми, страна ушла в небытие, сменилось несколько правительств, прогремела пара войн и сотни скандалов, передел собственности, инфляция, дефолт, чего только не произошло, а кафе «Полет» торчит где торчало, цены такие ж грошовые, как были, та же тетя Света с Монастырки лепит те же самые удивительные котлеты, сочные и одновременно хрустящие, с капелькой растаявшего масла в серединке. Лучшие в городе, скорей всего за ту ж небогатую плату.

И два суперуспешных джентльмена вынуждены тайком пробираться в эту забытую богом столовку, чтоб никто из-за них, столпов общества, замеченных тут, не обратил на нее внимания и не перекупил, не перестроил, не сменил персонал и оборудование.

Вечные ценности всегда валяются на поверхности — подходи и бери. Надо понимать лишь, что они — ценности, и сознавать их вечность. И еще они требуют бережного к себе отношения. Стыдливости, что ли, требуют, и тайны.

А иначе засуетятся, набегут, затопчут и на их месте сделают что-нибудь вовсе непотребное, хоть и с тем же названием.

Платить по счету было, как всегда, как-то неловко, очень уж символические деньги.

Когда они прощались у входной двери, машина Берельсона стояла еще дальше жирновской, Берельсон спросил, против обыкновения тихо:

— Ты узнал официантку?

Жирнов промычал неопределенно в духе «конечно нет».

— Это Галка, Сереги Манькова сестра. Она была в тебя влюблена, между прочим, все знали. В девятом классе еще.

— Если б жизнь повернулась иначе… — Он не закончил, повернулся, натянул свою дурацкую кепку, поднял воротник пальто и утопал, озираясь не хуже бандита из старого фильма.

Жирнов шел к машине и думал о вечном. И еще думал, что у Берельсона острый глаз и железобетонная память. Пожалуй, он был бы шпионом покруче Штирлица.

Если б жизнь повернулась иначе.

— Ты, Семенова, на самом деле не знаешь, что тебе надо… — многообещающе начал Игорек, подливая чаю Люсеньке из общажного чайника и пододвигая к ней вазочку со сливовым вареньем, привезенным матерью.

Октябрь, третий курс, до сессии время еще есть, на дворе туман цвета подмороженного киселя из ревеня. Подходящее время года для чая с долгими разговорами.

— Ой, действительно. — Люсенька так же многообещающе округлила глазки, вздохнула, подперла голову кулачком и приготовилась слушать, что же ей надо на самом деле.

Игорек был обычным парнем из Димитровского поселка в бескрайних степях на юге области, с необычными способностями к языкам и, конечно же, точно знал, что девушке вроде Люсеньки надо. Люсенька же была обычной девушкой из города с обычными способностями к языкам, таких на факультете пруд пруди, верней, они составляют абсолютное большинство. Выделялась она лишь общим видом, который просто вопиял об общей жизненной беспомощности и трогательной детской растерянности и подвигал всякого знакомого с ней более двух минут взять ее под крыло и начать втолковывать, что же ей на самом деле надо. Если Люсенька ехала в троллейбусе, скажем, на рынок за петрушкой, буквально через пару остановок какая-нибудь сердобольная женщина за сорок или сердобольный мужчина за пятьдесят проникались Люсенькиной очевидной растерянностью и подсаживались к ней с разговором о том, что ей надо на самом деле. В петрушку никто не верил.

Ростом Люсенька была примерно с ангела, то есть метр пятьдесят девять, блондинка, тонкая, но с детскими пухловатыми щечками и глазами того цвета, который напоминает о летних небесах. И этот близорукий взгляд. И эти трогательные плечики. Ну как можно такую пускать одну куда угодно, тем более какая-то петрушка, не вяжется она с петрушкой.

Нельзя сказать, что Люсенька не знала о своем свойстве вызывать в людях острые приступы менторского зуда, и нельзя сказать, что она с годами не научилась этим свойством пользоваться. Известно, что всякому всего интересней, когда говорят о нем, и Люсенька не была исключением. Ей нравилось, когда с ней говорят о ней, пусть и в довольно необычной форме. К тому же ее забавляло, насколько разное ей надо по мнениям разных людей, и с годами она начала ловко диагностировать добровольных учителей жизни по заключениям в ее адрес.

Не сказать чтоб Люсенька была безжалостным манипулятором, она скорей не любила обижать людей и давить на них, поэтому почти всегда выслушивала со вниманием их лекции. И почти всегда реагировала с благодарностью. Люди любят, когда их внимательно слушают и реагируют с благодарностью, поэтому Люсеньку обошли стороной школьные девичьи интриги и расколы на группировки. Иногда она выслушивала людей и с интересом, как вот сейчас лохматого и энергичного Игорька.

Игорек, думала Люсенька, скорей всего посоветует ей секцию плавания и Дэйла Карнеги. Он выглядел человеком, убежденным, что все в жизни можно преодолеть с помощью физкультуры и умения ладить с людьми. Игорек не знал, что у Люсеньки за плечами спортшкола олимпийского резерва (родители тоже, допустим, не дремали в смысле, чего надо их дочери), а с налаживанием связей при Люсенькиной-то беззащитности у нее и так не было проблем. Это уж не говоря о том, что Дэйла Карнеги Люсенька прочла в девятом классе. Учительница обществоведения в неконтролируемом приступе участия в Люсенькиной явно незадавшейся жизни снабдила ту книжкой на дурной газетной бумаге, напечатанной с грамматическими ошибками и без абзацев канувшим в никуда мурманским издательством. Дэйл Карнеги Люсеньке оказался полезен лишь в одном: она узнала от него, что у людей бывают проблемы с налаживанием контактов, и ее специальная способность, оказывается, Божий дар, а вовсе не проклятие, как она считала.

— Ты, Семенова, на самом деле не знаешь, что тебе надо, — повторил Игорек, отхлебнув чаю и заев глоток ложкой варенья, — а тебе надо поскорей выйти замуж и родить парочку младенцев.

Люсенька от неожиданности поперхнулась чаем. Игорек бросился квохтать над ней, хлопая по спине и одновременно протирая стол общажным полотенцем с черным неразборчивым штампом. Да-а-а, такого ей, пожалуй, еще никто не советовал. Ну как можно советовать дитю неразумному взять на себя ответственность еще за парочку неразумных созданий? Откашлявшись, Люсенька поблагодарила за ценный совет и, ожидая продолжения, кротко спросила: