Чтение онлайн

Чуть позже я поняла, почему же Виноградов меня не отпускал, почему цепко держал в снах и совершенно неожиданно вспоминался днем… Но это случилось только через некоторое время.

Виноградов, Виноградов, свет моих очей. Как же мне больно было расставаться с моей любовью, с надеждами, с воспоминаниями… Как больно было за Варьку, напутствовавшую меня перед поездкой:

— Гнома не забудь!

Гнома, исправно приносившего ей подарки и шоколадки в красном заплечном мешке. Это придумал Саша, а Варька поверила, что, пока ее на даче нет, гном готовит ей подарки и ждет ее приезда.

Я ей про этого гнома уже года три рассказываю «сериал». Варька обожает бесконечную историю про девочку Соню, очень на нее похожую, у которой жил гном. Надо бы, наверно, попробовать ее записать, но я просто не понимаю, как люди находят время, чтобы писать книжки. У меня, например, иногда не остается времени, чтобы сделать приличный маникюр, и я делаю аккуратный «маникюр пианистки», чем бешу Виноградова, который любит, чтобы грудь при ходьбе слегка раскачивалась — есть такие лифчики, в которых груди даже первого размера призывно покачиваются, а ногти при взгляде на них обещали бы острые ощущения заинтересованным мужчинам.

Не бешу, а бесила, не любит, а любил… Не надо про это думать… Вообще не надо… Это садомазохизм… Лучше про Варьку… Это тоже больно, но так не унижает…

— И книжки мои все-все собери… «На восток от Солнца, на запад от Луны» — под бильярдным столом валяется. Я там ее читала в прошлый раз, когда вы с папой играли…

Не в прошлый раз, дочка, а в последний.

Я подыгрывала Виноградову — делала вид, что никак не научусь играть. Бильярд подарили недавно, все вокруг играть умеют — а он вот нет. Да еще я быстро учусь, а у него никак ни один шар в лунку не попадает. Ну как же так! И Саша все сердился на Варьку, сидевшую под столом и оттуда кричавшую:

— Мимо! Мимо!

Да, точно — какое неуважение к отцу, уважаемому человеку и банкиру!..

…Нужно по всему огромному дому и в двухэтажной бане собрать все Варькины книжки. Она знает все свои книги и вдруг решает, что сегодня ей необходимо прочитать про великана-одноглаза, а вчера — надо было про волка, который стал теленочку мамой. Но она всегда упорно ищет именно ту книжку, которая пришла ей в голову.

После того как мне позвонила Неля с сообщением о Варькиной температуре, я вообще ни о чем думать не могла — ни о гноме, ни о книжках, ни о сыче Виноградове, из-за которого вся эта свистопляска. Мне хотелось как можно быстрее собрать вещи и попасть обратно в Москву.

Подъехав к Даче, я набрала номер дачного телефона. Виноградов, разумеется, поставил себе там московский номер. Высокий забор не позволял увидеть, горит ли свет в пристройке сторожа. Он так долго не поднимал трубку, что я уже решила, что придется его ждать. Но вот наконец услышала недовольное:

— Алло!

— Гриша, добрый вечер, это Лена. Вы не могли бы открыть мне ворота? Я тут… кое-что привезла.

— А-а-а… да… — Похоже, что он уже спал. — А у вас нет ключей?

— Нет, так получилось…

— А-а-а… ну сейчас…

Гриша с некоторым подозрением посмотрел на водителя «Жигулей», с которым я договорилась, что он отвезет меня туда и обратно.

— Гриша, это просто такси. Я тут кое-что привезла по хозяйству.

Я захватила с собой огромный пакет, где лежали недошитые шторы для каминного зала. Глупостями заниматься, отдавать новый компьютер с безвредным плоским монитором я не стала, увидев, насколько плотно занят Саша другой, — что ему мои символы и знаки, что ему моя гордость и принципиальность — теперь…

Помахала пакетом с чудесным полупрозрачным тюлем, в котором были продернуты неровные золотые нити вперемежку с грубыми, как будто вытащенными из рогожи, с узелками и неровностями.

— Вот, Гриша, я привезла новые шторы… повешу, наверно…

— А-а-а… ну да…

Бдительный Гриша удостоверился, что шофер останется ждать меня в машине. На всякий случай сторож взял лопату и стал подгребать снег на аккуратно расчищенных дорожках. Я слышала, как он чистит снег, пока собирала вещи.

Я не ожидала, что это окажется так тяжело. Вещей было гораздо больше, чем я предполагала… Потому что мы там жили. По неделе, по два месяца, по три дня, приезжали на праздники… Я и не думала, что дача стала моим вторым домом — я просто об этом не думала, жила и мечтала о том, что посадить следующим летом, переживала, что плохо растет девичий виноград в тени у крыльца, и радовалась, как разрослась плетистая роза с нежными тяжелыми цветами на тонких гибких стеблях…

Там всегда было странное состояние оторванности от всего мира, покоя и — у меня лично — счастья. Я уж не говорю про Варьку, носившуюся летом босиком по газону, а зимой по огромному каминному залу на первом этаже, Варьку, которая, научившись ходить, сразу научилась делать это осторожно, имея в виду габариты нашей с ней квартиры.

Я собирала вещи и все раздумывала — не положить ли Саше на подушку нашу фотографию из предпоследней поездки — мы все трое стоим по щиколотку в Красном море… Очень трогательно и глупо.

…Мы лежали на животах на краю моря, там, где волна набегает на песок. Варька плескалась рядом. Саша счастливо поглядывал на меня, собирая камушки и кусочки белых и красных кораллов. Я тоже искала красивые обломки, похожие на разные фигурки — вот голова кота, вот веточка, вот растопыренная ладонь.

«Смотри!» — одновременно воскликнули мы и протянули друг другу: я Саше — кусочек темно-розового коралла, похожего на сердечко, он мне — выразительный желтоватый фаллический символ в состоянии любви. Вот и ответ. Просто мы дарили друг другу разное.

Но разве посмел бы прапрадедушка-корнет, тот, что писал через «ять», предложить своей любимой «руку и фаллос»? Если бы дожил до свадьбы…

Я все-таки решила положить фотографию, может, Саша вспомнит, как мы были там счастливы — все трое. Как ждала Варька огромного желтого мишку, который по вечерам приходил на детские танцы, как она дружила с маленькими француженкой и испанкой — объяснялись они улыбками и взглядами.

Вспомнит, как он пытался читать мне вслух днем, пока спала Варька, поддельные записки Пушкина, выпущенные каким-то «левым» издательством, повествующие о слишком вольных забавах поэта в очень откровенных словах. Книжку подарила я ему сама, схватив на бегу в книжном магазине, поверив в название «Неизданные дневники Пушкина». Кто же знал, что издателю придет в голову предлагать нам книгу с описанием физиологии группового соития, пусть даже и якобы с участием Александра Сергеевича, большого озорника и ловеласа… Когда мы поняли, что это за книжка, мы вместе очень смеялись, вместе и бросили ее…

Или вдруг вспомнит, как однажды предложил Варьке, поглядывая на меня с нежностью: «Дочь, а давай попросим нашу красивую маму, пусть она нам еще братика родит… или сестричку?» Варька очень удивилась и обрадовалась, что такое вообще возможно, а я испугалась…

Может, он вспомнит, какой раскаленный был песок на пляже и холодное море, в которое сначала невозможно зайти, а потом невозможно из него выйти. Мне кажется, именно на Красном море я впервые поняла — когда-то очень давно человек плавал не меньше, чем ходил по земле…