Чтение онлайн

Я протянул ей стакан, но она снова подтолкнула его ко мне, словно приказывая: Допей.

– Я тогда думала, что влюбилась, – продолжила Фина. – Я была беременна. Мы были обручены. Но он исчез. Сначала я ничего не сказала родителям. Но как-то вечером отец пришел ко мне, чтобы спросить, назову ли я его внука – он не сомневался в том, что будет внук, – в честь него. Тогда я сказала ему, что не выхожу замуж, что парень бросил меня, и ребенка я не сохраню. Отец вернулся с большой ложкой, которой иногда лупил меня – специально заточил ручку, чтобы угрожать ею, когда избивал, – но на этот раз он набросился на меня, целясь острым концом. Мама остановила его. Он бы переступил через кого угодно, через любую черту, но только не через нее. На следующее утро я нашла у себя под кроватью его косу. Искала свои тапочки, а нашла косу. Когда я спустилась вниз, мама сказала, что мне пора уходить. – Фина подошла к окну и открыла его. – Будет лучше, если мы впустим сюда немного свежего воздуха. Этой комнате нужно дышать. Я могу принести тебе еще одеял, если ты замерзнешь.

– Я в порядке. – Конечно, я солгал. Налетел ветерок, и мне показалось, что он царапает руки и спину. Я натянул одеяло до подбородка. – Это было в Нью-Мексико?

– Лас-Крусес, – сказала она. – Мама посадила меня на автобус до Окленда, где у моего дяди был ресторан. Когда я приехала сюда, сразу сделала аборт. А потом меня свалил какой-то недуг, я совсем ослабла. Так продолжалось около года. Я себя чувствовала хуже, чем ты сейчас, но состояние похожее. Эта напасть сбивает с ног и не дает подняться. Я написала маме, попросила о помощи. Она прислала мне комок шерсти и велела закопать его в основании кактуса с западной стороны.

– Комок шерсти?

– Примерно такого размера. – Она сжала руку в кулак и показала мне.

– И это сработало?

– Не сразу. Но постепенно хворь отступила, и я выздоровела.

– Значит, проклятие стало причиной твоей болезни?

– Я тоже так думала, но теперь, после всего, что случилось… – Она повернулась и посмотрела на дверь. Внизу зазвонил телефон. – Надо ответить, – сказала она, поднимаясь, чтобы уйти. – Поспи немного.

Я потянулся, и меня пробрала сильная дрожь. Я натянул одеяло на голову. Это та самая лихорадка, когда замерзаешь настолько, что приходится потеть, чтобы прогнать озноб. В поту и холоде, дрожащий всем телом, я думал о той ночи, что прорвалась сквозь окна и стены нашего дома и привела меня в кровать, где я изо всех сил старался поправиться.

Мы с отцом перебрались с дивана на кухню, чтобы поужинать за столом, когда пули пронеслись по дому. Как будто встала стена горячего звука и ветра. Весь дом содрогнулся. Это было неожиданно, но, по большому счету, ожидаемо. Мой старший брат Джуниор и мой дядя Сиксто украли у кого-то из подвала несколько растений. Они вернулись домой с двумя полными черными мешками для мусора. Чертовски глупо. Такой большой вес не мог не настораживать. Иногда я проползал через гостиную на кухню или смотрел телевизор, лежа на полу.

В ту ночь те, кого обокрали мои тупоголовые брат и дядя, подкатили к нашему дому и изрешетили его пулями, расстреляв ту жизнь, которую мы знали, жизнь, которую наши родители строили с нуля. Мой отец – единственный, кто словил пулю. Мама была в ванной, а Джуниор – в своей комнате в задней части дома. Мой отец заслонил меня собой, подставил свое тело под пули.

Лежа в постели и мечтая о сне, я не хотел, но думал о Шестерке [68] . Так я привык его называть. Дядю Сиксто. Он называл меня Октавой. Я толком не знал его, пока рос, но после смерти отца он стал приходить ко мне по нескольку раз на неделе. Не то чтобы мы много разговаривали. Он, как обычно, включал телевизор, курил травку, выпивал. Наливал и мне. Делился косячком. Мне никогда не нравилось ловить кайф. Я сразу становился чертовски нервным, начинал прислушиваться к сердцебиению – не слишком ли оно медленное или чересчур быстрое, не остановится ли сердце, не хватит ли меня удар? Впрочем, мне нравилось выпивать.

После перестрелки Джуниор задерживался на улице дольше, чем обычно, заявляя, что собирается трахнуть этих парней, что объявляет им войну, но Джуниор только болтал.

Иногда мы с Шестеркой смотрели телевизор днем, и солнце пробивалось сквозь одно из пулевых отверстий из тех, что остались в стене, и я видел, как гребаная пыль кружится в этом узком луче света. Мама заменила окна и двери, но не потрудилась заштукатурить дыры в стенах. Не побеспокоилась об этом или не захотела.

Спустя несколько месяцев Сиксто перестал приходить к нам, и Фина посоветовала мне проводить больше времени с моими двоюродными братьями Мэнни и Дэниелом. Их мама позвонила Фине и попросила о помощи. Это заставило меня задаться вопросом, не звонила ли и моя мама Фине, чтобы попросить о помощи после смерти моего отца, и не потому ли меня навещал Сиксто? Без участия Фины не обходилось ни в одном деле. Она единственная, кто пытался удержать нас всех вместе, не дать нам провалиться в дыры, куда пыталась засосать нас жизнь, как те пули, что пронзили дом той ночью.

Отец Мэнни и Дэниела потерял работу и стал все больше прикладываться к бутылке. Поначалу я ходил к ним из чувства долга. Просто делал то, что говорила Фина. Но потом я сблизился с Мэнни и Дэниелом. Не то чтобы мы много разговаривали. В основном играли в видеоигры в подвале. Но мы проводили вместе почти все свободное время – вне школы, – и, оказывается, тот, с кем ты проводишь время, в конечном счете важнее того, что ты делаешь с этим временем.

Однажды мы сидели в подвале, когда услышали шум наверху. Мэнни и Дэниел переглянулись, как будто знали, в чем дело, но не хотели, чтобы их догадки подтвердились. Мэнни вскочил с дивана. Я побежал за ним. Первое, что мы увидели, когда поднялись наверх, это как отец швыряет их маму об стену, а потом хлещет ее по лицу. Она оттолкнула его, и он рассмеялся. Мне никогда не забыть этот смех. И то, как Мэнни выбивал из него тот смех. Мэнни кинулся к отцу сзади и оттащил его, схватив за шею так, будто пытался вырвать дыхание. Мэнни был крупнее своего отца. И тянул его со всей силы. Они оба попятились в гостиную.

Я услышал, как Дэниел поднимается по лестнице. Я открыл дверь в подвал и жестом остановил его – мол, останься внизу. Затем раздался звон разбитого стекла. Мэнни и его отец рухнули на стеклянный стол в гостиной. В ходе борьбы Мэнни удалось повернуться так, что он приземлился сверху на своего отца. У него остались порезы на руках, но отец лежал весь в крови, к тому же без сознания, на битом стекле. Я подумал, что ему конец.

– Помоги мне затащить его в машину, – сказал Мэнни. И я помог. Я поднял его отца, подхватывая под мышки. Когда мы выходили из дома вместе с Мэнни, державшим отца за ноги, я увидел Дэниела и тетю Сильвию. Они смотрели, как мы выносим его из дома. Мне врезалась в память эта сцена. Они плакали, потому что не хотели его смерти. Плакали, потому что хотели вернуть его, прежнего. Это меня убило. Мы вытащили их отца из машины во дворе госпиталя Хайленд, куда заезжают кареты «Скорой помощи». Оставили его на земле. Посигналили один раз, очень долго, а потом уехали.

После этого я стал чаще бывать у них. Мы даже не знали, убили его или нет, и маялись неизвестностью целую неделю. Однажды раздался звонок в дверь, и Мэнни словно почувствовал это. Он пару раз стукнул меня по коленке и вскочил. Мы стояли на пороге, понимая друг друга без слов. Стояли и думали: «Что? Какого хрена тебе надо? Проваливай отсюда». Его лицо было сплошь забинтовано. Он был похож на гребаную мумию. Мне стало жалко его. Сильвия подошла к нам сзади с мусорным мешком, набитым его одеждой, и закричала: – Посторонитесь! – Мы отошли в сторону, и она запустила в него этим мешком. Мэнни закрыл дверь, и на этом все закончилось.

Примерно в то же время мы с Мэнни угнали нашу первую машину. Мы поехали на поезде БАРТ в центр Окленда. В городе есть несколько мест, где люди держат красивые машины, а такие, как я и Мэнни, могут спокойно прогуливаться, не вызывая особых подозрений и не рискуя тотчас оказаться в полицейском участке. Мэнни хотелось «Лексус». Машина хорошая, но не так, чтобы зашибись. И не слишком приметная. Мы нашли черное авто с золотыми литерами и тонированными стеклами. Не знаю, как давно Мэнни занимался угонами, но он быстро вскрыл дверцу вешалкой для одежды, а затем с помощью отвертки включил зажигание. В салоне пахло сигаретами и кожей.

Мы спускались вниз по Восточной 14-й улице, которая прежде называлась Интернешнл, но район стал настолько дерьмовым, что они сменили название на нейтральное, без истории. Я порылся в бардачке и нашел початую пачку сигарет «Ньюпорт». Нам обоим показалось странным, что хозяин тачки, кого мы считали белым, курит «Ньюпорт». Никто из нас не курил сигареты, но эти мы выкурили, врубили радио на полную громкость и за всю дорогу не сказали друг другу ни единого слова. Но в той поездке было что-то особенное. Как будто мы могли надеть чужую одежду, жить в чужом доме, водить чужую машину, курить чужие сигареты – пусть даже на час или два. Когда мы углубились достаточно далеко на восток, на душе стало спокойнее – у нас все получилось. Мы припарковали машину на стоянке возле станции БАРТ «Стадион» и пошли пешком обратно к дому Мэнни, кайфуя от собственной дерзости. Система запугивает настолько, что вынуждает ходить по струнке, но мы учились сами и убеждались в том, что все эти запреты чертовски хлипкие. Ты волен делать все, что может сойти тебе с рук. Вот главный урок.