Чтение онлайн

Ландшафт вокруг рокочущего «фордика» становится все суше и печальнее, без признаков жизни. Близкий вечер застал нас на берегу Бермехо, там, где в его течение впадает старое высохшее русло Теуко — Antiguo cauce del Bermejo. Небольшое селение под названием Фортин-Лавалье напоминает здесь о тех временах, когда в глубь Чако были предприняты карательные экспедиции против индейцев и когда была построена цепь связанных между собою небольших крепостей — фортинес — на случай возможных нападений индейцев с севера.

Сейчас в Фортин-Лавалье прямо над рекой стоит несколько построек — клуб охотников и рыбаков. Не верилось, что у кого-нибудь может появиться желание отправиться в такую даль на север охотиться или ловить рыбу. Но здесь было наглядное тому доказательство: несколько привязанных к кольям лодок, а на противоположном берегу— небольшой спортивный аэродром. Сюда прилетают нимроды [33] даже из Росарио и Буэнос-Айреса, чтобы тем же путем вернуться домой с сознанием того, что они видели Чако. Зеленый ад.

На следующий день мы застали управляющего клубом, когда он жарил хищных рыб, только что пойманных в реке. Это были знаменитые пираньи — гроза южноамериканских вод. Хотя в большинстве эти рыбы не больше двух дециметров в длину, они способны наводить больший страх, чем кайманы, с которыми часто водятся в одних и тех же водах. Достаточно взглянуть на ряд острых, загнутых внутрь зубов. Пираньи огромными стаями нападают даже на крупный рогатый скот, когда тот переходит реки, и способны за невероятно короткое время обглодать животное до костей. Поэтому гаучо, которые перегоняют стада с эстансий в город, обычно жертвуют наиболее слабыми животными — закалывают их и бросают в реку. Они пользуются тем, что пираньи, почуяв кровь, моментально бросаются на животное, а остальной скот тем временем может спокойно перейти реку вброд. Лошади и собаки в тех краях привыкли поступать так: они взбаламутят воду где-нибудь в одном месте, а затем быстро бегут напиться в другую сторону, пользуясь тем, что прожорливые пираньи подтянулись к первому месту и поджидают там жертву.

— Три года назад в этой излучине утонул мальчик лет двенадцати, — сказал управляющий клубом, показывая на недалекий берег Бермехо. — Вероятно, его схватила судорога, а может быть, пираньи напали на него еще живого. Мы тщетно искали его целых два дня. Лишь на третий день к вечеру мы нашли в нескольких километрах вниз по течению реки его скелет, зацепившийся за корягу. Он был обглодан так, словно кто-то положил труп в муравейник.

В Фортик-Лавалье терраплен кончается. На сотни километров вокруг нет ни моста, ни перевоза. Для передвижения здесь служит конь или мул. Поэтому мы взяли направление на северо-запад, приблизительно вдоль старого русла Теуко. На всей обширной территории здесь живет лишь несколько эстансьеро со стадами скота да одинокие охотники за хищными зверями и змеями; они изредка появляются в пуэбло, нагруженные шкурами, чтобы продать добычу нескольких месяцев и снова вернуться к своему отшельничеству. Единственное средство сообщения тут пикады — дороги, которые, слава богу, прорублены в местах, где сопротивление природы оказалось минимальным. Впрочем, для коней нет нужды прорубать автостраду, достаточно проложить узкую тропинку и обрубить ближайшие ветви. Пни конь обойдет.

Проехав несколько километров, мы поняли, что дальше нам не пробиться, если мы не поможем «фордику» и его водителю. Дорога становилась все извилистее, выбоин из-за провалившихся термитников и нор броненосцев становилось все больше, чаща иногда сжимала нас так, что вовсе не было видно, где дорога и есть ли она вообще. Ветви колючих деревьев били по крыше кузова до тех пор, пока не сорвали ее окончательно. За радиатором «фордика», впереди машины, уже ничего не было видно. Собрали совещание, чтобы решить, как быть дальше.

— Другого выхода нет. Придется кому-нибудь лечь на передние крылья и показывать направление.

Это и в самом деле был единственный выход. Мы по очереди выполняли эту лоцманскую функцию, лежа на животе, укрыв голову за фарой, по одному на каждом крыле. В поперечных пересохших руслах машина по самые оси проваливалась в мягкий песок. Поездка становилась почти такой же интересной, как в Нубийской пустыне; к счастью, здесь было десять рук, готовых прийти на помощь, и приличная лопата.

К полудню мы добрались до одинокой эстансии, совершенно отшельнической, — несколько убогих ранчо, построенных из прутьев и глины, немного рогатого скота, два курятника, полукруглая глиняная печь, сложенная на четырех сваях.

Морщинистый гаучо, который вытаскивал из колодца ведро с водой, увидев, как мы выпрыгнули из кузова, прервал свою работу и остался стоять неподвижно. Здесь, в глухом уголке Чако, уже не встретишь знаменитых бродяг южной пампы, веселых, общительных, бесшабашных, влюбленных в свою гитару, красное вино и песню. Люди стали пугливы и недоверчивы; но, несмотря на это, в них сохранилось что-то от древнеиспанского благородства и гордого сознания собственного достоинства. На голове они носят сомбреро, обшитое сверху кожей, с пояса свисает длинное, с бахромой, гуардамонтес — нечто вроде кожаного фартука, состоящего из двух частей, который при езде верхом предохраняет ноги от колючек и ветвей.

Мы снова очутились в выжженной степи. Пожалуй, это был самый печальный край, который мы когда-либо видели. Даже в голой африканской пустыне больше поэзии, чем в этой обиженной богом стране, где искореженные стволы деревьев поднимали свои мертвые вершины в небо. Местами они были похожи на балки сгоревших домов в каком-нибудь разбомбленном городе, где угасла всякая жизнь.

Наконец мы вырвались из плена этого печального края. Дорога стала несколько шире, и горизонт раздвинулся. В этот миг в полуденной тишине прогремел первый выстрел. Секунду спустя Мартин спрыгнул с притормозившей машины и побежал к прогалине, на которой в воздух бил фонтанчик земли и пыли. Броненосец! Когда мы подоспели, все было кончено. За несколько секунд смертельно раненное животное почти зарылось в землю. Мы вытащили добычу из земли. С заостренной головы упало несколько капель крови, но лапы с острыми когтями, которые еще минуту назад так лихорадочно работали, уже беспомощно повисли. Твердый панцирь понемногу закрывался — совсем как средневековые доспехи. Это была великолепная добыча, девятипоясный броненосец, одно из интереснейших животных чакской фауны.

Хотя броненосец — животное безвредное и питается только насекомыми и личинками, человек — его заклятый враг. С одной стороны, из-за того, что мясо броненосца чрезвычайно вкусно, с другой — потому, что он способен своего врага — человека — буквально выбить из седла. Дело в том, что каждые несколько дней он роет себе новую нору. Не успеешь и глазом моргнуть, как нога мчащегося коня может попасть в нее.

О южноамериканском броненосце упоминает уже известный швейцарский естествоиспытатель XVI века Конрад Гесснер. В своем четырехтомном труде «Historia animalium» он описывает его как ежа, снабженного скорлупой — панцирем, и говорит: «Это необычайное иноземное животное, с острова Пресилия занесенное, целиком покрыто твердым панцирем, в который он втягивается, как еж в свое колючее одеяние. Что касается величины, то она средняя».

Рядом с этим небольшим броненосцем, которого чакские индейцы называют «тату», в Чако водится весьма ценный броненосец-великан — приодентес. Великолепнейший знаток Чако А. В. Фрич в своих мемуарах признает, что за сорок лет своего пребывания в Южной Америке он всего лишь три раза встретил это ценное животное, длина которого — без хвоста — достигает почти одного метра. Огромные когти с его передних лап служили индейским вождям знаком власти.

Прошло два дня трудного пути сквозь девственный лес по заросшим пикадам. И два спокойных вечера у костра за чашкой матэ с воспоминаниями о далекой родине.

К вечеру третьего дня мы очутились в пампе, на краю которой виднелась стена камыша. По высохшей траве бродило несколько тощих— кожа да кости — коров. Шел уже четвертый месяц, как в Чако не было дождя. Стаи коршунов кружили над местами, где гнили останки животных, павших от голода и жажды. Десятки скелетов белели в шуршащей траве.

Наконец перед нами показалось широкое течение Теуко. Грязная вода неслась по просторному руслу, образуя местами болотистые островки, и исчезала в изгибе, окаймленном высокими берегами. Мы стояли на границе двух провинций — Чако и Формосы; за противоположным берегом, куда-то далеко на север, уходило другое Чако, сентрал.