Тамиздат. Контрабандная русская литература в эпоху холодной войны
Шрифт:
Воспоминания Проффера относятся к его второй (а для его жены – первой) поездке в Россию в 1969 году, через пять лет после показательного суда над Иосифом Бродским в 1964-м, за которым в 1965–1966 годах последовали арест и суд над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. В сознании старшего поколения преследование молодых писателей закономерно вызывали мучительные воспоминания о самых мрачных сталинских годах, то есть о том самом прошлом, с которым «будущее», начавшееся после смерти Сталина, должно было порвать. 14 марта 1964 года, когда был оглашен приговор Бродскому – пять лет ссылки за «тунеядство», Чуковская записала: «А мне все казалось, что я опять в Ленинграде, на дворе тридцать седьмой, то же чувство приниженности и несмываемой обиды…»
Конечно, – добавила [Ахматова], – шестьдесят четвертый отнюдь не тридцать седьмой, тут тебе не ОСО и не Военное Судилище, осуждающее каждый день на мгновенную смерть или медленное умирание тысячи тысяч людей, – но правды нет и нет, и та же непробиваемая стена. И та же, привычная… ненависть к интеллигенции 26 .
Как и суд над Синявским и Даниэлем, «дело Бродского в 1964-м вызвал[о] сильные чувства, которые напомнили о 1937 годе. <…> Шестидесятые и тридцатые годы были связаны общими эмоциями», – заключает Ирина Паперно 27 . Связь между двумя разными эпохами не ограничивалась сознанием интеллигенции внутри страны. Она проявлялась и в реакции издателей и критиков за рубежом на те же самые события в СССР. Здесь словно действовал принцип сообщающихся сосудов: усиление политического давления внутри страны вело к росту числа зарубежных изданий 28 . Первый сборник Бродского «Стихотворения и поэмы» вышел в США в 1965 году – как прямой отклик на суд над поэтом в Ленинграде 29 .
26
Чуковская Л. Записки. Т. 2. С. 179.
27
Паперно И. Советская эпоха. С. 173.
28
Генис А. Третья волна: примерка свободы // Звезда. 2010. № 5. С. 206. Впрочем, метафора Гениса применима скорее к его собственному поколению русских эмигрантов третьей волны 1970–1980-х годов; в начале 1960-х отношения между Россией и заграницей строились скорее по принципу зеркальной симметрии.
29
Бродский И. Стихотворения и поэмы. Вашингтон: Inter-Language Literary Associates, 1965.
Историческая память (точнее, ее специфические аберрации по обе стороны железного занавеса), ожившая в силу изменений политического климата в годы оттепели и сразу после нее, бросала вызов географии и вместе с тем отталкивалась от нее. Неослабевающий интерес зарубежных издателей к теме ГУЛАГа наряду с первостепенным значением, которое придавали этой теме писатели в СССР, вызывает ассоциации между контрабандой рукописей через советскую границу и побегом заключенных из лагеря. Тамиздат, таким образом, наследовал одному из морфологических признаков лагерного нарратива как жанра: писатели, прошедшие через лагеря, нередко, по словам Леоны Токер, «видели в СССР одну большую „зону“, огромную тюрьму, где узники отличаются друг от друга лишь степенью иллюзорной свободы передвижения» 30 . Но свобода, которую тамиздат сулил беглым рукописям, часто оборачивалась тюремным заключением для авторов. Специфика бытования русской литературы XX века делала осязаемой не только историю, но и географию.
30
Toker L. Return from the Archipelago. Narratives of Gulag Survivors. Bloomington: Indiana University Press, 2000. P. 91–93.
Пока советское общество пыталось справиться с маховиком истории, приведенным в движение оттепелью, западные интеллектуалы были заняты так называемым пространственным поворотом – направлением в социальных и гуманитарных науках, подчеркивавшим роль географии, картографии и топографии в формировании дискурса и культурной идентичности. В 1967 году Мишель Фуко заявил, что в то время как «великой навязчивой идеей» XIX века (и, с опозданием, большей части XX века в России) «была история: темы развития и остановки, темы кризиса и цикла, темы накопления прошлого…»,
Сегодняшнюю же эпоху можно, скорее, назвать эпохой пространства. Мы живем в эпоху одновременного, в эпоху рядоположения, в эпоху близкого и далекого, переправы с одного берега на другой, дисперсии. Мы живем в пору, когда мир, по-моему, ощущается не столько как великая жизнь, что развивается, проходя сквозь время, сколько как сеть, связывающая между собой точки и перекрещивающая нити своего клубка 31 .
Как литературная практика и политический институт, построенный на детерриториализации, тамиздат, по словам Ольги Матич, предполагал, что
31
Фуко М. Другие пространства // Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью / Пер. с франц. Б. М. Скуратова. М.: Праксис, 2006. Ч. 3. С. 191.
пространственное там часто начиналось с зарубежного здесь, связывая близкое и далекое посредством их своеобразного сближения в атмосфере холодной войны, которое можно определить как еще одну разновидность промежуточного положения 32 .
Пересечение запрещенными текстами границы в обоих направлениях было призвано нарушить, прорвать географически обозначенные и исторически укрепившиеся пределы. Тамиздат давал рукописям писателей-нонконформистов шанс ускользнуть из паноптикона советской цензуры – в духе предложенной Фуко концепции тотальной слежки, достигаемой за счет упорядочивания пространства 33 . Однако эти тексты, привязанные к советской территории как единственному пространству, физически доступному их авторам, попадая за рубеж, часто оказывались вписанными в иные горизонты ожиданий, если воспользоваться ключевым термином рецептивной эстетики.
32
Matich O. Tamizdat: The Spatial Turn, Textual Embodiment, My Personal Stories // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86. P. 29; выделено в оригинале.
33
Фуко М. Надзирать и наказывать / Пер. с франц. В. Наумова. М.: Ad Marginem, 1999. С. 217.
Рецептивная эстетика – подходящая оптика для рассмотрения социополитической и художественной среды, в которой тексты, созданные в СССР, публиковались за рубежом. Художественное произведение – «не обособленный объект, который одинаково видится разным читателям в разные исторические периоды». Согласно Ханс Роберту Яуссу, текст по природе диалогичен, так как его восприятие «немыслимо без активной вовлеченности адресатов» 34 . За исключением весьма узкого круга читателей самиздата, иногда успевавших познакомиться с контрабандной русской литературой внутри страны, первыми читателями тамиздата были западные издатели, критики и широкая публика, прежде всего русские эмигранты, то есть интерпретативное сообщество со своим набором лично и социально обусловленных рефлексов. Реакция западных читателей на контрабандные рукописи из-за железного занавеса способствовала становлению тамиздата как альтернативного «поля культурного производства», если вновь воспользоваться термином Бурдьё, который, как и «горизонт ожиданий» Яусса, представляет собой пространственную метафору. В соответствии с моделью Бурдьё, в этом поле действовала сеть «агентов» (или «акторов») и институтов, а двигало этим полем превращение символического капитала (рукописей) в экономический (книги). Но даже этот социально-экономический аспект тамиздата, речь о котором пойдет ниже и будет подкреплена конкретными примерами, напрямую зависел от географии, детерриториализации и миграции текстов с одного поля в другое. Тем не менее тамиздат – в той мере, в какой он представлял альтернативное поле культурного производства, противостоящее советскому режиму в целом и литературной догме соцреализма в частности, – был не лишен собственной иерархии, идеологической повестки и даже цензуры. Была у него и предыстория, сформировавшая тамиздат как практику и институт позднесоветской эпохи.
34
Jauss H. R. Toward an Aesthetic of Reception. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1982. P. 21, 19.
Исторические прецеденты тамиздата
В 1957 году «Доктор Живаго» Пастернака и его первая публикация в Италии, отчасти организованная американскими спецслужбами, пробили брешь в железном занавесе, через которую в последующие годы за рубеж утекло множество рукописей, в результате чего и сложился тамиздат как феномен позднесоветской эпохи 35 . Однако случай «Доктора Живаго» не был беспрецедентным в истории русской словесности и мысли, как и холодная война не первая эпоха, когда русской литературе приходилось мигрировать за границу или уходить в подполье на родине. Поэзия, проза, драматургия, автобиографии передавались из рук в руки в обход государственной цензуры и циркулировали по разным каналам внутри страны столько, сколько существовали сама русская литература и цензура. Истоки этой практики просматриваются еще в XVII веке, когда протопоп Аввакум (1620–1682), старовер, написал текст, который считается первым автобиографическим повествованием о политическом заключении на русском языке и был сожжен за свои раскольнические взгляды на православную церковь.. «Житие протопопа Аввакума», ознаменовавшее переход от церковного жанра жития к собственно автобиографии (и, шире, к светской литературе), «переписывалось и передавалось от одной общины староверов к другой», получив, за неимением лучшего термина, статус «первого заметного русского текста в самиздате» 36 .
35
Об истории первых публикаций «Доктора Живаго», которую я здесь упоминаю лишь вскользь, так как она уже не раз подробно описана, см.: Флейшман Л. Встреча русской эмиграции с «Доктором Живаго»: Борис Пастернак и «холодная война». Stanford, CA: Stanford Slavic Series, 2009; Толстой И. Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. М.: Время, 2009; Толстой И. «Доктор Живаго»: новые факты и находки в Нобелевском архиве. Прага: Human Rights Publishers, 2010; Finn P., Couvee P. The Zhivago Affair: The Kremlin, the CIA, and the Battle over a Forbidden Book. New York: Vintage, 2015; Mancosu P. Zhivago’s Secret Journey: from Typescript to Book. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2016; Манкозу П. Контрабандисты, бунтари, пираты: перипетии истории издания «Доктора Живаго». М.: Азбуковник, 2017.
36
Wachtel A., Vinitsky I. Russian Literature. Cambridge, MA: Polity, 2009. P. 28–29. Несколько веков спустя к «Житию» Аввакума обратились сначала поэты и ученые раннесоветской эпохи, а затем нонконформистские авторы послесталинского периода, видевшие в нем прообраз собственных произведений. Парадоксальным образом всплеск интереса к Аввакуму после революции совпал со становлением советского атеизма. Так, Николай Клюев в стихотворении «Ленин» (1918) изображает Аввакума заступником рабочего класса и идеологической предтечей Ленина. В 1920-е годы некоторых формалистов привлекали явно не религиозные, а эстетические аспекты текста Аввакума – см., например: Виноградов В. О задачах стилистики: наблюдения за стилем «Жития протопопа Аввакума» // Русская речь: Сб. статей / Под ред. Л. Щербы. Пг.: Фонетический институт практического изучения языков, 1923. С. 195–273. На тот момент Виноградов был близок к ОПОЯЗу. Несколько десятилетий спустя образ Аввакума возникает, например, в стихотворении Варлама Шаламова «Аввакум в Пустозерске» (1955), которое сам автор называл «одним из своих главных стихотворений», подчеркивая, что оно ему «особенно дорого» (Шаламов В. Собр. соч.: В 7 т. М.: Терра, 2013. Т. 3. С. 458). В этом стихотворении Шаламов говорит словами мученика XVII века, но переводит их на язык своей исторической реальности, обращаясь к читателю от первого лица множественного числа и таким образом размывая границу между собственной судьбой и судьбой Аввакума. Как полагает Джозефина Лундблад-Янич, число строф в стихотворении – тридцать семь – отсылает к 1937 году, и Шаламов таким образом указывает на необходимость аллегорического прочтения. «Аввакум в Пустозерске» вошел во второй стихотворный сборник Шаламова «Дорога и судьба» (М.: Сов. писатель, 1967) в сильно искаженном цензурой и урезанном виде: число строф сократилось до двадцати шести. См. Lundblad-Janjic J. Poetry and Politics: An Allegorical Reading of Varlam Shalamov’s Poem «Avvakum v Pustozerske» // https://shalamov.ru/research/239/.
В XIX веке «недопустимые» в царской России тексты начали издаваться в Западной Европе, за пределами досягаемости Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, учрежденного Николаем I после восстания декабристов в качестве главного органа государственной цензуры, надзора и пропаганды. Яркий пример – поэма Михаила Лермонтова «Демон» (1829–1839), впервые изданная в 1856 году в Карлсруэ, тогда как в России ее напечатали только четыре года спустя. Государственный контроль за литературной продукцией в Российской империи, как столетием позже и в Советском Союзе, распространялся не только на явно подрывные политические сочинения, но и на фривольные тексты, едва ли имеющие отношение к политике. К последним относятся, например, «срамные стихи» Михаила Лонгинова – некогда вольнодумца и друга Николая Некрасова, Ивана Тургенева и других либералов из круга «Современника», а позднее, по иронии судьбы, главного цензора России:
Пишу стихи я не для дам,Все больше о пизде и хуе;Я их в цензуру не отдам,А напечатаю в Карлсруэ 37 .Главным ориентиром для тамиздата советской эпохи служил ежемесячник Александра Герцена «Колокол», на протяжении десяти лет (1857–1867) издававшийся в Лондоне и Женеве Вольной русской типографией, основанной несколькими годами ранее. В обращении «Братьям на Руси», датированном 21 февраля 1853 года, Герцен писал:
37
Стихи не для дам: Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века / Под ред. А. Ранчина, Н. Сапова. М.: Ладомир, 1994. С. 47. Ни одной книги Лонгинова, вышедшей в Карлсруэ или где-либо еще за границей, однако, не обнаружено. В 1871–1874 годах Лонгинов занимал должность начальника Главного управления по делам печати, органа при Министерстве внутренних дел Российской империи, учрежденного в 1865 году и действовавшего вплоть до свержения монархии в 1917-м.
Дома нет места свободной русской речи, она может раздаваться инде, если только ее время пришло. Я знаю, как вам тягостно молчать, чего вам стоит скрывать всякое чувство, всякую мысль, всякий порыв.
К 1853 году, по мнению Герцена, пришло «время печатать по-русски вне России», но успех его дела зависел от находившихся в России писателей.
Ваше дело найти и вступить в сношение, – наставлял Герцен. – Присылайте что хотите, все писанное в духе свободы будет напечатано, от научных и фактических статей по части статистики и истории до романов, повестей и стихотворений. Мы готовы даже печатать безденежно. <…> Дверь вам открыта. Хотите ли вы ею воспользоваться или нет – это останется на вашей совести. Если мы не получим ничего из России – это будет не наша вина. Если вам покой дороже свободной речи – молчите 38 .
38
Герцен А. И. Вольное русское книгопечатание в Лондоне. Братьям на Руси //В июне 1853 года, еще до «Колокола», Вольная русская типография напечатала «Юрьев день» – брошюру, призывавшую к отмене крепостного права. Среди других заметных периодических изданий, выпускавшихся типографией, следует отметить «Полярную звезду» (1855–1868), альманах, название которого отсылало к одноименному альманаху декабристов 1823–1825 годов, и «Голоса из России» (1856–1860), где печатались статьи, в том числе на социальные и политические темы, не только самого Герцена, но и Бориса Чичерина, Константина Кавелина, Николая Мельгунова, Николая Огарева, Валериана Панаева, Константина Победоносцева, а также анонимных авторов. Среди книг, которые типография Герцена выпустила отдельным изданием, – «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Радищева (издано в 1858 году). Несмотря на многочисленные редакторские огрехи, в России до конца столетия было доступно только это издание.