Танцовщица
Шрифт:
С тех пор Умрао-джан частенько заглядывала на наши встречи и просиживала с нами час или два. Иногда мы читали стихи, иногда она что-нибудь пела, и все расходились очень довольные.
Я опишу один из таких вечеров. Они не имели никакого определенного распорядка, да и приглашенных всегда было немного – собирались только близкие друзья, и каждый читал свои новые стихи.
– Ничего не скажешь, Умрао-джан-сахиба! Вы очень удачно выбрали это заключительное двустишие. Но где же остальные? – спросил я.
– Благодарю вас, Мирза-сахиб! Клянусь вам, кроме этих строк, я помню только вступление – ведь газель-то сочинена бог знает как давно. Долго ли держатся в памяти стихи? А черновик, увы, потерялся.
– А какое оно было, это вступление? – спросил мунши-сахиб. – Я его прослушал.
– Да ведь вы погрязли в хлопотах, – ответил я. – Где вам было услышать его?
На этот раз мунши-сахиб действительно готовился к мушаире [8] особенно усердно. Стояло лето. За два часа до захода солнца веранду полили водой, чтобы пол весь вечер оставался прохладным. Поверх ковра разостлали белоснежный хлопчатобумажный половик. Натертые до блеска медные кувшины с водой, в которую были положены ароматные травы, расставили на балюстраде веранды. Их до поры до времени прикрыли глиняными горшками, чтобы вода не нагрелась. Лед был приготовлен особо. В горшочки положили бетель [9] – в каждый по семь порций, завернутых в красные тряпочки и засыпанных цветами кеора, [10] чтобы бетель стал ароматным; а на крышках, лежали щепотки душистого жевательного табака. Большие хукки [11] были налиты водой и увиты гирляндами цветов. Ночь была лунная, поэтому об освещении особенно заботиться не пришлось – принесли только один светильник, в котором горели свечи под белым абажуром в виде лотоса.
8
Мушаира – встреча поэтов, на которой они публично читают свои стихи.
9
Бетель – очень распространенная на Среднем Востоке жевательная смесь. Для приготовления ее берется острый и пряный на вкус лист бетеля, растения из семейства перечных, который смазывается раствором извести, туда же добавляется сок акации (каттха) и орешки арековой пальмы, а нередко и другие пряности, например кардамон, и все это подается в свернутом виде.
10
Кеора – растение с очень ароматными цветами.
11
Хукка – курительный аппарат. Большая трубка с длинным чубуком. Разные виды хукки различаются своим устройством.
К восьми часам собрались все друзья – пожаловали Мир сахиб, Ага-сахиб, Хан-сахиб, Шейх-сахиб, Пандит-сахиб [12] и прочие и прочие. Сперва выпили по чашке молока со сластями, затем приступили к чтению стихов.
– Ну, теперь я послушаю, а вы похлопочите, – сказал мне мунши-сахиб.
– Простите, пожалуйста, – возразил я. – Избавьте меня от этого.
– Так; ну, а все-таки что же это было за вступление? – снова вспомнил он.
– Я сейчас прочитаю его, – предложила Умрао-джан и произнесла:
12
Мир-сахиб и прочие. – Здесь в качестве имен собственных использованы нарицательные. Мир (букв, «глава», «вождь») – обращение к лицам, считающим себя потомками пророка Мухаммада. Ага (букв, «господин») и хан («князь») – обращение к феодалам среднеазиатского или афганского происхождения. Шейх – мусульманский ученый богослов или законовед. Пандит – ученый индус.
– Хорошо сказано! – похвалил мунши-сахиб.
Потом я попросил нашу гостью:
– Умрао-джан! Прочитайте еще какую-нибудь газель.
– Если что-нибудь вспомню, прочитаю, – отозвалась она и немного помолчав, начала:
Ночь одинокой любви конца никогда не найдет…– Боже великий! Как сказано! – зашумели присутствующие.
13
Кааба – храм в Мекке; святыня и место паломничества мусульман.
Умрао-джан поблагодарила и продолжала:
– Обратите внимание на это двустишие:
Мой безутешный призыв и камень способен смягчить,Только дороги к тебе мой стон сквозь года не найдет.– Что за стихи! – воскликнул я. Остальные тоже похвалили их.
– Вы очень любезны, – сказала Умрао-джан. – Благодарю вас, благодарю!
Даже бездомный бедняк забудет свою нищету,Ради улыбки твоей и он на страданье пойдет.Все похвалили и это двустишие. Умрао-джан снова поблагодарила и продолжала:
Только тогда, когда есть во имя кого умирать,Смыслом наполнятся дни и жизнь без следа не пройдет.– Слушайте, Хан-сахиб! Это двустишие заслуживает внимания, – проговорил я.
– Именно! – согласился тот. – Действительно прекрасные стихи!
– Все вы, господа, слишком снисходительны ко мне, – сказала Умрао-джан. – А ведь: «Кто я такая и что я значу?»
Даже в ночной тишине я двери свои не запру:Может, касаясь цветов, она на свиданье придет.– Это тоже хорошо, – заметил Хан-сахиб.
– Как живо звучит! – добавил Пандит-сахиб.
Умрао-джан поблагодарила их и прочла дальше:
Но равнодушна к мольбам жестокая сборщица слез,Нет, над окном у меня надежды звезда не взойдет…– Как чудесно сказано! – похвалил ее Хан-сахиб. – От этих стихов веет духом персидской поэзии.
– Мысль хороша, – поддержал его мунши-сахиб.
– Благодарю вас, – сказала Умрао-джан.
Горестный пленник любви в сетях у тебя, птицелов,Радужных крыльев своих теперь никогда не найдет.Все принялись хвалить это двустишие. Умрао-джан снова поблагодарила и продолжала:
О, неужели твой взгляд на миг не обнимет меня?О, неужели любовь пути среди льда не найдет?– Теперь послушайте заключение:
Нет, я поверить не смог в безжалостный твой приговор:«Сердце за сердцем вслед вовек, о Ада, не пойдет».– Прекрасная концовка! – в восторге проговорил Хан-сахиб. – Но вы сочинили ее, вдохновившись своим опытом; другие придерживаются противоположного мнения.
– Дело не в моем опыте, я просто облекла в стихотворную форму распространенные мысли, – возразила Умрао-джан.
– Прочтите, пожалуйста, еще раз это двустишие, – попросил я.
Умрао-джан снова прочла концовку.
– А мне кажется, что эту мысль здесь можно толковать двояко, – сказал я.
– Ну, что вы, Мирза-сахиб! – удивился Хан-сахиб.
– Газель с начала и до конца проникнута одним настроением, – подтвердили и остальные.
– Обратите внимание на строй стихов, – сказал Ага-сахиб.
– Сколько в них блеска! – добавил Пандит-сахиб.
Умрао-джан встала и поблагодарила.
Тут вошел еще один господин. Его сопровождал человек с фонарем в руках.
– Это кто же пришел? – спросил Хан-сахиб. – Но к чему фонарь в лунную ночь?
– И правда не к чему, – согласился вошедший (то был Наваб-сахиб [14] ).
– А, это вы, Наваб-сахиб! – обрадовался Хан-сахиб. – Ну, вы можете позволить себе и не такое.
Наваб-сахиб вошел в круг собравшихся. Все почтительно поздоровались с ним, потом попросили его прочесть газель.
14
Наваб (букв, «наместник») – обращение к мусульманским вельможам, которое было особенно распространено в Лакхнау, здесь – имя нарицательное.