Чтение онлайн

Наконец, протрубил горн, прогремели барабаны, раздалась команда: «По вагонам!»

Мама прижала сына к себе. Он почувствовал горячую, пахнущую духами щёку. Лоб его будто уколола холодом капля серёжки. Какое-то мгновение он стоял неподвижно, поддавшись её объятию, но потом резко, нетерпеливо стал выпутываться из маминых рук, словно это были верёвки. Взглянув в покрасневшее лицо сына, она с грустью отметила теперь уже знакомое выражение раздражённости, стыда…

– Иван, обязательно пиши. Понадобятся деньги, они там, ты знаешь где. Пиши, сынок…

– Ладно. Если будет время.

Странно, когда-то он писал, и об этом не надо было просить. Писал коряво, с ошибками, вставляя иногда французские слова. Сколько в этих письмах было очарования! Как радовали сердце своей искренней детской непосредственностью! Ласковые, все они заканчивались горячим желанием увидеть маму… Позднее она просила его писать. И он писал. Редко и будто из-под палки. А то и вовсе молчал, находя потом кучу отговорок…

Последнее, что он услышал в узкую щель приоткрытого окна вагона:

– Передай привет Терентию Васильевичу. Пожелай ему доброго здоровья. И Дижону привет… – мама сказала это по-французски, с улыбкой сквозь слёзы.

Стоило ребятам приехать в лагерь, как пошли дожди. Казалось, солнце спряталось за серые волглые тучи на всю смену. Но непогода постояла день, другой, третий, а к утру четвёртого унесло куда-то ветром тучи, над дальним лесом показалось сияющее, будто новенькое солнце.

В часу одиннадцатом, с разрешения врача, весело гомонящие, распевая песни, потянулись отряды к озеру, где была лагерная купальня. Пришёл туда и Иван.

По команде физрука прыгнули в воду.

Иван вынырнул, встал. Воды ему было по грудь. Солёный комок подкатил к горлу. От злой досады он чуть не заревел.

Кругом стоял весёлый крик, смех. Вода кипела, как в кастрюле на огне. Крупинки донной мути поднялись к самой поверхности, но никто этого не замечал. Ребята были рады долгожданной возможности поплескаться. В прошлом году Иван и сам был счастлив точно так же. А теперь ему хотелось плакать.

«И так всё лето в этом лягушатнике?! – подумал он. – Нет уж…»

Он выбрался на доски настила. Прошёл в дальний конец купальни, где стоял физрук с мегафоном в руке. На лице физрука была написана предельная внимательность. Он так и впился глазами в воду. Похоже было, что он пересчитывает ребят по головам.

Ивану было всё равно: видит его физрук или нет. Он перемахнул через перила и нырнул в озеро. Озеро называлось Тихое, и было большим.

– Эй, кто там поплыл?! Сейчас же вернись! – запоздало крикнул в мегафон физрук. Видно, ему подсказали фамилию нарушителя. – Судаков, слышишь?! Кому говорю!

Иван не оборачивался. «Фигушки вам, – повторял он про себя. – Дождётесь…»

Он отплыл уже изрядно, пока физрук отвязывал лодку, пока нагонял.

– Я вот сейчас тебя по башке веслом… – крикнул он срывающимся голосом. – А ну залезай в лодку!

Иван будто не слышал. Он лёг на спину, раскинул руки. Резким выдохом вытолкнул тонкую струйку воды, накопившейся во рту. «Китовый фонтанчик» – подумал.

– Я в вашем лягушатнике купаться не буду, – сказал.

– Напугал! Он, видите ли, не будет!.. На берегу торчать будешь!

– Посмотрим.

В новом китовом фонтанчике физрук увидел проявление презрения к нему, старшему.

– Сопляк ты этакий! – вышел он из себя. – Я тебе покажу! Узнаешь у меня!..

Иван долго не мог уснуть. Перед глазами стояло лицо физрука с выступившими белыми пятнами, перекошенный в крике рот и то, как он схватил его за ногу и потащил к борту лодки, словно полено…

Мысль о предстоящих сборах, играх, кострах на поляне с обязательной печёной картошкой, с песней про неё – не радовала. Всё это ему сейчас казалось скучным, давно надоевшим. Даже обманом, о котором он только-только догадался. Ну, действительно: что это за костёр, рядом с которым стоят два-три огнетушителя? Наготове! Если со всех сторон только и слышно: «Ребята! Подальше от огня!» И картошку-то пекут воспитатели. А потом раздают. Как в столовой…

Иван зло ткнул кулаком в угол подушки, повернулся на другой бок.

Он уже начинал дремать, как вдруг, неожиданно, вспомнил о Лагуне. Он даже вздрогнул и тут же забыл лицо физрука, красные столбики огнетушителей…

«Лагуна… Но попробуй туда доберись, и чтобы тебя не застукали…» – пронеслось у него в голове.

В Лагуну вела всего лишь одна узкая тропа. Обходить её было трудно и хлопотно: тропу прижимали к воде озера высокие каменистые осыпи. А ходу туда было минут десять каких-то. Лагуна, так её называли, представляла собой большую бухту, обрамлённую серыми валунами. Редкая цепочка валунов, выставив мокрые чёрные лбы, тянулась полукругом метрах в ста от берега. Цепочка походила на оградительные боны. И вода здесь – сразу уходила глубоко, нырять можно было без опаски с любого камня. Сюда ходили купаться только взрослые. Пытались кое-кто из ребят старших отрядов, но попытки эти оказывались напрасными: на пути смельчаков вставал Дижон. Он подавал голос, помогая обнаружить и «схватить нарушителя границы». Когда пойманного вели к начальнику лагеря, сбегались все, кто был рядом. Они окружали «нарушителя», считая себя «подоспевшими пограничниками». Ещё в прошлом году Иван и сам бывал не раз таким «пограничником».

Теперь он думал (так думали, наверное, и те смельчаки), как перехитрить собаку. Можно было бы пуститься в долгий обход осыпей, но ведь это сколько времени понадобится. Ради нескольких минут?.. К тому же всё равно, когда начнёшь спускаться вниз, собака может учуять. А ещё надо было вернуться незамеченным. Перехитрить Дижона. Но как? Ничего в голову не приходило. Но заснул Иван с твёрдым намерением попробовать. Ведь Дижона и его хозяина он знал. Знал, как ему казалось, лучше других.

Начал с того, что чаще стал заглядывать в домик сторожа Терентия Васильевича. Тот расспрашивал Ивана о доме, о школе, о лагерном житье-бытье. Когда сторожа не мучили старческие недуги и дававшие о себе знать раны, когда он был в добром настроении, он любил добродушно посмеяться над кем-нибудь из знакомых. Скажем, над поваром Игнатьевым, изображая его испуг, с каким он бросался к плите: не переварилось ли в котле, не пережарилось ли на противне. Или над директором лагеря Виктором Анатольевичем, показывая, как тот с очень серьёзным лицом вставляет дымящуюся папиросу в отверстие своей уникальной пепельницы. Это была действительно занятная вещица. Большая, из прозрачного стекла с зеленоватым оттенком, похожая на раковину с двумя створками. В одной из створок, сбоку, было маленькое отверстие для папиросы. Когда в отверстие вставляли горящую папиросу, раковина наполнялась причудливо меняющимся облачком дыма. И все, кто был в это время в кабинете, невольно замолкали, вглядываясь в это облачко, словно там под стеклом дымился кратер маленького вулкана.

Пошучивая, Терентий Васильевич щурил маленькие карие глаза в глубоких морщинистых глазницах, глухо смеялся, то и дело вставляя французские словечки, приговаривая: «Ну, ты понимаешь».

Иван тоже смеялся. Иногда в голове его проносилось: «А что? Вот сейчас взять и сказать про Лагуну». Но жгучая боязнь отказа останавливала его. И потом, отец на его месте не стал бы просить, а сделал бы по-своему. Поэтому Иван только поглаживал Дижона. «А ты чего не смеёшься?» – говорил ему по-французски, запуская руку в густую шерсть загривка.

Старый Дижон всё понимал хорошо, на каком бы языке с ним ни заговаривали. Он даже понимал то, чего не произносят вслух. Иван вскоре в этом убедился, когда стал оставлять от завтрака и ужина кусковой сахар. Со стороны Ивана это была наивнейшая глупость. Но уж слишком он был ослеплён своим планом.

Желающих угостить Дижона сахаром хватало и без него. Особенно, разумеется, среди малышей. Это может показаться смешным, но Иван на сахар рассчитывал. Вернее на то, что его сахар будет слаще… Он протягивал кусок на ладони. Пёс долго раздумывал, сахар начинал таять, липнуть к потной руке. Дижон наконец брал угощение, скорее из деликатности и, верно, чтобы поскорее отвязаться. В голову Ивана закрадывалось: понимает Дижон, насквозь видит. Видит, как он подлизывается, видит, что на уме у него другое… И когда Дижон едва шевелил метлой своего хвоста в знак благодарности, Иван не очень-то ему верил. Но он поглаживал собаку и, если никого рядом не было, говорил, раскрываясь: «Дижон, ведь мы друзья, правда? Ты уж прости меня, а? Ну, сам подумай, что мне в этом лягушатнике…» И когда он так говорил, он всем существом своим чувствовал, что не обманывает, не подлизывается. И верил, что Дижон в конце концов его поймёт.