Чтение онлайн

Конечно, он написал ей смс, где попросил отзвониться сразу же, как появится возможность. На сердце было неспокойно.

А розы завяли на второй день, склонив почерневшие бутоны.

36.

Семнадцать пропущенных. Саша отбросила телефон как змею. Прочь от неё!

Ту ночь она прорыдала в подушку. Так, чтобы не услышала Ира, беззвучно, хватая воздух ртом и задыхаясь от разрывающей грудную клетку боли. А утром попросила так называемый отпуск. Да, у них завал, да, магазин расширяется, да, без Саши не обойтись — но она не в состоянии работать. Что с ней? Заболела.

Ира всё поняла и настаивать не стала. Посоветовала поскорее выздоравливать и принесла успокоительных капель, от одной ложки которых у Саши перед глазами поплыла комната. Ядреная вещь! Саша выпила полрюмки капель, закусила огурцом. И даже смогла ответить Никите на звонок. Зачем она это сделала? Да черт его знает! Хотела услышать его голос… В последний раз…

Возможно, изменяй он ей — она бы простила, научилась жить с мыслью о том, что где-то есть и другие любимые. Ну и что, он же с ней. Но то гадкое прозвище — его невозможно было выветрить из памяти.

Неужели Никита думал, будто Саше нравится быть уродиной? Брести, переваливаясь, носить низкий каблук, не уметь ходить элегантно и женственно? Она смотрелась в зеркало и видела ущербного человека — с самого дня аварии. Но он… от него Саша ожидала поддержки. Не за ноги же он её любил в детстве? Или за них?

Если вдуматься, Никита всегда восхищался гимнастикой. Он не восторгался ничем столь же сильно, как перекатами, изгибами, поворотами. Был готов фотографировать вечно то, как Саша танцует. А когда она «испортилась» — о танцах не могло быть и речи. Получается, он любил не её саму, а выдуманную им девочку-гимнастку?

И его письмо, подозрительно гладкое, написанное будто под диктовку. Со всеми запятыми и сложными оборотами. Ему явно кто-то подсказывал. Раньше Саша даже не задумывалась об этом, а теперь, перечитывая залитый слезами текст, понимала: наверняка не обошлось без матери Никиты, ну и без его собственного желания тоже.

Дважды за тот день Саша забиралась на подоконник. Весенний ветерок трепал волосы, заигрывая с Сашей, а она глядела вниз и мечтала испытать хоть какое-нибудь человеческое чувство. Там, внизу, на крыльце общежития курили студенты, хохотали над чем-то своим, целовались при встрече и прощании. А Саша нависала над ними безжизненной статуей. Она не боялась ни полета, ни падения. Готова была шагнуть прямо так, в спортивных шортах и белой майке. Не накрасившись и даже не смыв с кожи вчерашнюю тушь. Упасть под ноги студентам, переполошив их и коменданта. В местных газетах бы появилась статья с дурацким названием: «Любовь насмерть» или как-нибудь так.

Дважды она забиралась на подоконник и дважды слезала с него. Её останавливало что-то иное, не страх. Она любила Никиту, но теперь эта чистая, незамутненная любовь перерастала в столь же чистую, выкристаллизованную ненависть. Та, точно вьюнок, разрослась, опутывая органы, сдавливая ребра.

Третью попытку она предприняла в семь вечера. Надо покончить с проблемой, пока не вернулась Ира. Высунулась в окно и зажмурилась. Балансируя, точно юная гимнастка, перешагнула одной ногой подоконник. Вдохнула, выдохнула. Представила себя с лентой, красной что кровь. Вытянулась…

Стук в дверь. Саша оглянулась. Нет, не сейчас, позже! Стук повторился, назойливый и мерзкий. Так стучат только нежеланные гости. Она неуклюже слезла и распахнула дверь. Давайте же, что вам нужно: соль, курсовую, денег? Она отдаст всё, только свалите!

На пороге высился Никита, опершийся ладонью о стену, будто придерживая ту. От него разило алкоголем и… сожалением.

— Сашенька! — воскликнул он. — Что-то произошло?!

Та секундная пауза длилась бесконечно долго. В сердце перегорело то, что отвечало за эмоции. Саша склонила голову набок и сказала:

— Ты что-то хотел?

— Да! — он удивился вопросу. — Конечно, хотел. Тебя! Я приехал сюда к твоей Ире, выведать, куда ты уехала, всё ли нормально. А тут… ты.

И, схватив её, закружил по общажному коридору. В любой другой день Саша бы хохотала и шутливо била его ладошками. Но теперь она болталась, не вырываясь.

— Боги, ты пахнешь божественно!

Саша пахла или успокоительными каплями, или слезами. Скорее всего и тем, и другим в пропорции один к двум. Он выпустил её из захвата, Саша нетвердо встала на ноги. Посмотрела в насмешливые глаза. Она хромоногая, а он великолепный до одури. По нему сохнут девчонки, и он не отказывает им — так сказать, заботится о фанатках. Спит с ними, а потом приходит Саша, чтобы прибраться.

Она вдохнула полной грудью, готовая высказать всё, что скопилось за этот день. Излить черноту души и, опустошенная, рухнуть на холодный плиточный пол. И скончаться там же, в коридоре общежития.

Но Никита опередил Сашу.

— Я тебя люблю! — выдал он, а на щеках заиграли ямочки. — Представляешь, люблю! Даже сильнее, чем раньше.

Саша скептически ухмыльнулась. Любит. Ну-ну, и её любит, и других любит — такой вот всеядный человек.

— Будь со мной, пожалуйста, — говорил он нетрезвым голосом, и слова эхом ударялись о непривычно пустой коридор. — Я без тебя пропадаю. Я фотографировать с тобой начал. Хочешь, покажу?

И полез во внутренний карман кожаной куртки, откуда вынул обычную фотографию, каких сейчас, наверное, и не делали. А на той — спящая Саша. Волосы разметались по подушке, рот приоткрыт, тень от ресниц падала на щеки.

— Я специально проявил, потому что это — искусство! — Никита заулыбался. — И ты — искусство. Саш, переезжай ко мне? Вот прямо сейчас!

Он источал счастье, которое выжигало внутри Саши ожоги не хуже сигареты. Во рту отложился привкус пепла, горький и сухой. Она дотронулась до сердца, будто проверяя — а есть ли то или уже испепелилось? Закусила губу.

— Обязательно перееду, — сказала пустым голосом. — Иди домой. Мне совершенно некогда, честно.

— Точно?

— Да, извини. Я всё объясню позже.

— Когда ты придешь? — Никита обхватил её ладошки. — Сегодня?

— Завтра.

— С чемоданами? Или тебя забрать отсюда на машине?

— Да, наверное. Не знаю. Завтра обсудим.

Он долго ещё прощался, целовал в шею и щеки, вдыхал аромат волос. Саша смотрела на него с плохо скрываемым презрением. Она ему нужна, ха. Она — искусство. Как бы это искусство не погубило создателя.

Бесполезно ненавидеть Никиту Герасимова. Его можно только любить. Так, чтобы он сам предпочел сбежать.

37.

«Месть сладка» — раньше Саша не понимала значения этой фразы. Но теперь, когда она смотрела в бесстыжие глаза Герасимова, когда гладила его по небритой щеке, когда слушала слова любви — на ум приходило всего два слова.

Человек, который бросил её в самый тяжелый момент, который вернулся к ней и затуманил рассудок, который пользовался Сашей как резиновой куклой, не заслуживал прощения. Его следовало возненавидеть ещё тогда, на больничной койке. Но наивная девочка, вечно страдающая от нехватки любви, сразу же простила того, кто попросту ушел. Сейчас, перечитывая Никитино письмо — разумеется, она сохранила его, припрятав между страницами книги, — Саша поражалась своей тупости. Ключевой момент в письме — родители сказали. Наверняка мамаша Никиты убедила сыночка в том, что девочка-инвалид не пара первому красавцу школы. Это раньше, когда Саша могла танцевать, в ней было хоть что-то полезное. А теперь…