Чтение онлайн

Могу ли я, провожая вас к выходу, сказать еще кое-что? Мы стоим в вестибюле, а тем временем сворачивают ковер и гасят свет. Позвольте помочь вам надеть пальто', я вас не задержу.

Возможно, разговоры о морали применительно к произведениям ужасов только затмевают суть. У русских есть поговорка: «крик вальдшнепа». Это бранное выражение, потому что вальдшнеп по природе чревовещатель, и если вы выстрелите туда, откуда услышали звук, останетесь голодным. Стреляй в вальдшнепа, а не в его крик, говорят русские.

Поэтому давайте посмотрим, сумеем ли мы найти вальдшнепа — хотя бы одного — в этих полных криками зарослях. Возможно, он как раз скрывается в разделе «Не вымысел, а правда» «Книги списков», этого чердака клана Уоллес — Валлечински, полного фантастического хлама и бесполезного мусора. [290] Уходя, подумайте вот над чем:

6 июля 1944 года цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли давал представление в Хартфорде, штат Коннектикут, перед более чем семью тысячами зрителей. Начался пожар; в огне погибли 168 человек и 487 получили ожоги и травмы. Одна из жертв, шестилетняя девочка, осталась неопознанной. Поскольку никто ее не хватился, а лицо у нее не пострадало, фотографию девочки поместили во всех американских газетах. Шли дни, недели, месяцы, но ни родственники, ни друзья по играм — никто не явился на опознание. И вплоть до настоящего дня она остается безымянной.

Я представляю себе взросление как явный случай развития ограниченности мысли и постепенного окостенения воображения (а при чем здесь маленькая мисс Никто? — спросите вы меня; потерпите — доберемся и до нее). Дети видят все и думают обо всем; типичное выражение лица ребенка, если он сыт, сух и не спит, — широко раскрытый взгляд, полный любопытства. Здравствуйте, очень рад встрече, мне здесь очень интересно. У ребенка еще не выработались шаблоны поведения, которые мы одобрительно называем «хорошими манерами». Он еще не усвоил мысль о том, что прямая есть кратчайшее расстояние между двумя пунктами.

Все это приходит позже. Дети верят в Санта Клауса. Ничего особенного: просто избыточная информация на всякий случай. Точно так же они верят в привидения, в кролика «Трикс», [291] в Макдоналдленд (где на деревьях растут гамбургеры и одобряется умеренное воровство — свидетель чему замечательный Гамбурглар [292] ), в Зубную фею, которая забирает выпавший зуб и оставляет взамен монетку… все это считается в порядке вещей. Это популярные мифы; существуют и другие, более специализированные, но столь же экстравагантные. Дедушка теперь живет с ангелами. Мяч для гольфа набит самым ядовитым веществом в мире. Наступишь на щель — загонишь мать в могилу. Если заберешься в кусты падуба, твоя тень может зацепиться, и ты навсегда застрянешь среди сухих листьев.

Постепенно, с развитием и укреплением логики и рационального мышления, происходят перемены. Ребенок начинает гадать, как Санта Клаус может на углу квартала звонить в колокольчик Армии Спасения и одновременно управлять своими эльфами на Северном полюсе. Он начинает понимать, что, хотя наступил уже на сотни щелей, с его мамой ничего не случилось. На его лице появляются следы взросления. «Не будь ребенком! — нетерпеливо говорят ему. — У тебя вечно голова в облаках!» И самое неизбежное: «Неужели ты так и не повзрослеешь?»

И немного погодя, как поется в песне, волшебный дракон Пафф перестанет заглядывать в дом на Вишневой улице, чтобы повидаться со своим другом Джеки Пайпером. [293] Венди и ее братья расстанутся с Питером Пеном и его дикими мальчишками. Больше никакой волшебной пыли, и лишь изредка приходят в голову счастливые мысли… но ведь в Питере Пене всегда чувствовалась какая-то опасность, не правда ли? Что-то слишком дикое? Что-то в его глазах… ну, дионисиево.

О, боги детства бессмертны; повзрослевшие дети на самом деле не приносят их в жертву; они просто передают их своим младшим братьям и сестрам. Смертно само детство: человек способен любить, но любовь проходит. И мы не только Паффа, Железного Дровосека и Питера Пена бросаем в погоне за водительскими правами, школьным и университетским дипломом, в стремлении приобрести «хорошие манеры». Каждый из нас изгнал Зубную фею (или, может, она изгнала нас, когда мы уже стали не в состоянии поставлять необходимые ей молочные зубы), убил Санта Клауса (только чтобы оживить труп для своих собственных детей), прикончил великана, который гонялся за Джеком по бобовому стволу. А бедное привидение! Снова и снова оно высмеивается до смерти, как мистер Мрак в финале «Что-то страшное грядет».

А теперь послушайте меня. В восемнадцать или двадцать лет — каков возраст ограничений на выпивку в вашем штате? — очень неприятно, когда у тебя требуют документы. Приходится рыться в карманах в поисках водительских прав, или карточки на алкоголь, или даже фотокопии свидетельства о рождении, чтобы получить право на порцию пива. Но проходит лет десять, вам уже под тридцать, и что-то удивительно лестное есть в том, что у вас требуют документы при входе в заведение. Это означает, что вы по-прежнему выглядите настолько молодо, что, может быть, еще не имеет права заказывать выпивку. Вы все еще немного похожи на молокососа. У вас юный вид.

Эти мысли пришли мне в голову несколько лет назад, когда я был в баре «Бенджаменз» в Бангоре и уже приятно нагрузился. Начал разглядывать лица заходящих посетителей. Вышибала, незаметно стоявший у двери, пропустил одного, другого, третьего. И вдруг — бах! — остановил парня в футболке Мичиганского университета и потребовал у него карточку. И будь я проклят, если парень тут же не слинял. Тогда в Мэне разрешалось покупать выпивку с восемнадцати лет (многочисленные инциденты с пьяными водителями на дорогах заставили законодателей с тех пор поднять эту планку до двадцати), и все заходящие выглядели, на мой взгляд, примерно на восемнадцать. Поэтому я подошел к вышибале и спросил, откуда он узнал, что тому парню еще нет восемнадцати. Тот пожал плечами. «Просто знал. Это у них в глазах».

После этого моим хобби надолго стала привычка разглядывать лица взрослых и пытаться определить, что именно делает их «лицами взрослых». У тридцатилетнего лицо здоровое, гладкое — без морщин, оно не больше лица семнадцатилетнего. Но вы знаете, что перед вами не ребенок; вы просто знаете. Как будто существует какая-то незаметная, но ясная всем черточка, которая заставляет всех признать: это Лицо Взрослого. Дело не только в одежде и осанке, дело не в том, что у тридцатилетнего брифкейс, а у семнадцатилетнего рюкзачок; если вставить лицо в те ярмарочные фигуры, которые изображают моряков или борцов, вы все равно в десяти случаях из десяти отличите тридцатилетнего от семнадцатилетнего.

Я понял, что вышибала был прав. Дело в глазах.

Но дело не в том, что в глазах что-то есть; скорее наоборот — чего-то там нет.

Дети гибки. Они способны заглядывать за угол. Но примерно с восьми лет, когда начинается вторая великая эпоха детства, гибкость постепенно утрачивается. Мы двигаемся дальше, и границы мысли и зрения сужаются, образуя туннель. Наконец, уже неспособные извлекать какую-нибудь выгоду из Невероятной Земли, мы поступаем в младшую лигу местного клуба диско… или смиряемся с февральскими или мартовскими поездками в Диснейленд.

Воображение — во взгляде, оно в чудесном третьем глазе, но он, к сожалению, недолговечен. У детей этот глаз способен на стопроцентное зрение. Но по мере того как мы растем, этот глаз слабеет… и однажды вышибала впускает вас в бар, не спрашивая никаких документов. Это в ваших глазах. Поглядите в зеркало и скажите, ошибаюсь ли я?

Задача автора фэнтези или произведений ужасов — чуть расширить стены этого туннеля, ограничивающего зрение, представить возможность воспользоваться третьим глазом. Иными словами, задача писателя — на какое-то время вернуть вас в детство.