Чтение онлайн

Как Малин жила тогда? Танцы были заброшены, она по нескольку дней не выходила из дома, забыв про учебу и даже еду. Продукты для нее покупал Юхан, но они часто оставались нетронутыми в холодильнике. Часами шестнадцатилетняя девушка сидела у окна и смотрела в никуда. Внизу гуляли дети с нянями и мамашами, и Малин наблюдала за ними, но не с интересом, а с болью, потому что видела в них свое прошлое, — прошлое, которое осиротело без будущего. Временами она начинала плакать, но от окна не отходила.

Ее “дневник в танцевальных зарисовках” за тот период утерян — она не помнит, могла ли фантазировать тогда… Но сейчас, глядя на бежево-зеленую стену колумбийской кофейни, Малин была почти уверена, что кое-что вспомнила: женщина в красном платье с черной каймой плывет в дымном чаду незнакомой таверны, ее пронзительные глаза заглядывают прямо в душу, причиняя почти физическую боль…

И вот в один из таких дней, проводимых наедине с Чезарией Эбора, раздался нетерпеливый звонок в дверь, так непохожий на осторожные звонки Юхана. На пороге стояла сногсшибательная Кристин. На ее рыжих волосах белым нимбом сияло гигантских размеров сомбреро. Длинные ноги обтягивали рыжие, в тон волосам, замшевые джинсы. Ансамбль дополнялся коричневой короткой кожаной курткой нараспашку. Малин потрясенно рассматривала этот великолепный образец американского китча: в швах красовалась бахрома, чуть ли не длиннее самой куртки, а металлические заклепки светились не хуже звезд Млечного пути в безоблачную ночь. То ли Кристин за три месяца гастролей в Техасе слегка свихнулась на американской ковбойской тематике, то ли разоделась специально, чтобы поразить Малин. Так или иначе, эффект был достигнут — Малин застыла на месте, даже забыв закрыть дверь. А Кристин закружилась по квартире, звеня золотыми шпорами на белых сапожках.

Разумеется, она все знала — Ингрид позвонила в Америку, как только поняла, что происходит с их младшей подругой. Немедленно вычислив то место, где Малин проводила практически все время, Кристин уселась в ее любимое кресло у окна и, прикрыв глаза, пару минут слушала музыку. А потом улыбнулась:

— Уже не так плохо — ты слушаешь песни о надежде, — сообщила она Малин.

— О надежде?

— “Esperanza” — по-испански значит “надежда”. Ты что, не знала? — Кристин строго покачала головой. — Надо срочно браться за твое образование.

Но для начала она взялась за внешний вид Малин: почти насильно натянула на нее какие-то американские одежки, заставила причесаться и накраситься. Все это время она, не останавливаясь, двигалась по комнате. А потом потащила Малин гулять. Гулять для Кристин означало бегом нестись по улицам, на ходу тыча пальцами в витрины магазинов: нравится-не нравится, потом, подгоняя уличного торговца, купить сосиски и колу и есть их на бегу, умудряясь одновременно жевать и рассказывать об американских нравах. Кристин не умолкала и не останавливалась ни на секунду, не обращая внимания на слабые протесты Малин, а потом обманом заманила ее в такси и увезла в парк на самый край города.

…Когда глубокой ночью Малин, с трудом переставлявшая ноги от усталости, была наконец возвращена домой, то впервые после гибели родителей проспала всю ночь без снов и кошмаров.

Она проспала бы и дольше, но с утра Кристин снова настойчиво звонила и стучала в дверь, и все повторилось… И повторялось до тех пор, пока через несколько дней Малин вдруг не прорвало. В Национальном музее, стоя у абстрактной скульптуры, похожей на скелет с разорванной грудной клеткой, она заговорила о том, как это несправедливо, что родители погибли, и о том, что совсем не думала о них и так легкомысленно радовалась своему одиночеству… Захлебываясь торопливой речью и не замечая хлынувших слез, она вцепилась в руку Кристин…

К тому времени они были знакомы три года и успели сойтись очень близко, хотя, казалось бы, кроме танцев между ними не было ничего общего. Девушки отличались друг от друга всем: темпераментом, вкусами в одежде, взглядами на молодых людей. Но после первого же разговора у обеих появилось ощущение, что они знают друг друга очень давно, а понимают — с полуслова.

Кристин ждала своего преподавателя классики и от нечего делать стала рассказывать какую-то смешную историю, приключившуюся с ней недавно на сцене. Малин уже не помнила, что это был за случай, помнила только, что хохотала до слез. А потом Кристин познакомила ее со своей подругой Ингрид…

Кристин отошла к стойке за новой порцией эспрессо, а когда вернулась, Малин спросила:

— Куда пропала Ингрид?

— Застряла на месяц в Упсале. — Но потом, чуть поморщившись, Кристин многозначительно посмотрела на Малин и добавила: — Какая-то амурная история.

“Амурные истории” Ингрид всегда интересовали Малин, потому что были так не похожи на ее собственные. Малин хорошо помнила одну из них.

Ей тогда было тринадцать, а старшим подругам — по шестнадцать. После летних каникул за Ингрид в студию стал приезжать на шикарном “вольво” полноватый мужчина лет сорока — по представлениям Малин, совсем старик. Однажды, не выдержав, она поинтересовалась: “Он что, твой родственник?” — “Нет, любовник”, — равнодушно ответила ее ясноокая подруга. — “Тебе нравятся толстые мужчины?” — Малин была почти в ужасе. — “Нет, но мне с ним весело…” Вот тогда-то Малин и поняла, что она еще маленькая и ничего не понимает в отношениях между мужчинами и женщинами.

А вот с Кристин разницы в возрасте она почти не ощущала. Только однажды это оказалось очень существенным, вскоре после того случая в Национальном музее. Благодаря тому, что Кристин уже была совершеннолетней, она смогла наняться сиделкой к Малин, убедив ее родственников-опекунов, что так будет лучше. Тогда же она уговорила их позволить девушке переселиться в освободившуюся на последнем этаже маленькую квартирку-студию. А после того, как помогла ей перебраться туда, выполнила свою угрозу насчет образования, заставив Малин поступить в колледж.

А теперь, добившись согласия Малин принять участие в конкурсе в качестве постановщика, Кристин взяла на себя едва ли не самое сложное: ведь нужно было еще уговорить артистов, которых Малин хотела занять в своем будущем спектакле, до поры до времени ничего не рассказывать никому из посторонних… Обработка велась по телефону — Кристин не особенно любила бывать “на своей бывшей работе”, как она называла теперь театр.

С мужчинами было проще: Курт, Андрес и Макс согласились потому, что часто обсуждали с Малин прежние театральные постановки и во многом с нею соглашались. Харальд был давно и безнадежно влюблен в Кристин, так что она могла убедить его в чем угодно. С Олафом и Флорианом пришлось повозиться подольше — тут в конечном счете подействовали амбиции начинающих танцовщиков. А вот девушки… Пластичная и всегда молчаливая Ханна согласилась сразу, но Малин с трудом представляла себе, как будет работать с ней — Ханна все делала по-своему, с нею часто не мог справиться даже Бьорн. Жизнерадостная Майя души не чаяла в Малин, но панически боялась Бьорна и директора труппы. Узнав, что репетировать придется в тайне от других, она чуть было не отказалась. Стина — самая молоденькая в театре, но очень техничная танцовщица — была рада принять участие в любой авантюре, но подруги боялись, что она обязательно кому-нибудь проболтается.

На первую репетицию Малин отправлялась окрыленной: нашлись люди, которые хотели с нею работать, значит, они верили, что она способна сделать что-то интересное. А она уж постарается не разочаровать их! Но сложности только начинались… После того как участвующие в затее увидели друг друга и вдоволь отсмеялись — потому что, оказывается, близкие друзья Харальд и Курт ни слова не сказали друг другу, а Стина уже проболталась Ханне, — повисла долгая пауза, во время которой все выжидательно уставились на Малин. А она в панике искала слова, чтобы передать верившим в нее людям то, что видела и представляла сама…

Будущий спектакль должен был называться “Мед поэзии”. Услышав это, Майя захихикала, но, взглянув на нервное лицо Малин, тут же осеклась. Малин взволнованно описывала декорации, свет, то беззвучие, которым должно сопровождаться действие… Лица слушателей напряглись, и она поняла, что говорит слишком непонятно — ведь они не могли видеть то, что так явственно стояло перед ее собственными глазами! И тогда, постояв минуту в нерешительности, она сказала:

— Для начала я просто покажу несколько партий.