Чтение онлайн

Оптимисты из лагеря Обреновичей мечтали о габсбургской эрцгерцогине, по возможности одной из семи дочерей эрцгерцога Фридриха. Которая из них будет выбрана, не имело особого значения: у них у всех был довольно большой габсбургский нос, толстые нижние губы, широкие бедра и конституция племенной кобылы. Царь высказывался за принцессу Ксению фон Монтенегро; женитьба на ней означала бы примирение двух населенных сербами стран, которые разделяла ожесточенная вражда правящих династий. Это супружество носило бы и слегка пикантный оттенок: Александр вступил бы в родственную связь с одним из Карагеоргиевичей, так как умершая принцесса Зорка, сестра Ксении, была супругой жившего в изгнании принца Петра.

Хитрый старый Никита фон Монтенегро слишком хорошо понимал, как из такой напасти — иметь одних дочерей — можно извлекать выгоду. Две вышли замуж за русских великих князей, Анна — за одного из Баттенбергов, Елена — за итальянского кронпринца. Хотя ни одна из его дочерей не имела габсбургского носа или конституции породистой кобылы, статная Елена выглядела рядом с Виктором Эммануилом как липпицанер [67] рядом с шотландским пони.

Все ломали себе голову, изменятся ли после женитьбы отношения Александра с Драгой Машиной. Отошлет ли он ее из Белграда или уготовит участь мадам Дюбарри [68] ? Всем было ясно, что привязанность Александра к ней стала только сильнее. Если иногда он не проводил ночь в ее доме, когда она отказывала ему по каким-то причинам, то стоял, сопровождаемый только полковником Марко, под ее окном и умолял впустить. Эти ночные экскурсии были головной болью Ристы Бадемлича, префекта города Белграда. Сколько бы полицейских в штатском ни околачивалось кругом, каким бы превосходным стрелком ни был полковник Марко, всегда нужно было считаться с тем, что за каким-то окном или в подъезде любого дома может прятаться террорист. Не говоря уже о том, что в дождливую ночь король легко мог подхватить воспаление легких.

— Я весьма могу понять, почему Бадемлич выходит из себя, — доверительно сказал Милан Михаилу после того, как выслушал жалобы городского префекта. — Но что я могу сделать? Парень просто свихнулся на этой женщине. Конечно, было бы еще хуже, если бы она настояла на чисто платонических отношениях. А так она спит с ним почти три года — наверное, уже хватит. Многих это шокирует, но, mon Dieu, он же здоровый молодой человек, не следует ждать, что он будет вести себя как монах. А что сказали бы люди, если бы он, как старый Милош, каждую понравившуюся ему бабенку, неважно, девушка она или чья-то жена, тут же приказывал тащить во дворец? Саша тоже мог бы так делать, хотя он и не такой удалой, каким был брат его дела, да ему это и не надо — в нашем двадцатом веке ни одна женщина перед королем устоять не может. — Милан усмехнулся. — Господь свидетель, так оно и есть. Будем рассматривать Драгу Машину как временное средство для удовлетворения сексуальных потребностей молодого человека.

Впрочем, у Михаила не было никаких сомнений, что Милан серьезно озабочен. Впервые за три года он упомянул Драгу в разговоре с ним, и это означало, что он действительно встревожен.

— Что Саша в ней находит, мне никогда не понять, — продолжал Милан. — Разве что… — Он замолчал и пристально посмотрел на Михаила так, будто ему только сейчас пришло в голову, что у его адъютанта тоже когда-то был роман с Драгой. — Что, собственно, Вы в ней нашли?

Вопрос прозвучал неожиданно, и Михаил почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, — это для человека тридцати четырех лет в форме капитана было довольно необычной реакцией.

— Это трудно объяснить, — помедлив, начал он.

— Если Вы не хотели бы говорить об этом…

— Нет, отнюдь, Ваше Величество. Мне не трудно говорить о ней, теперь уже нет. Она была… как бы сказать… Было очень приятно видеть ее рядом. Как это объяснить… Она действовала так успокаивающе, была всегда полна понимания и сочувствия, как добрая сиделка.

Милан проворчал:

— Довольно красивая сиделка.

— Она была чем-то вроде любимого кресла после трудного дня, или как доза морфия против сильной боли, или… — Он замолчал, подумав, что говорит слишком поэтически и сентиментально. — Она никогда не выглядела самодовольной, не имела светских амбиций и никогда не была жадной — ни в каком смысле.

— Трудно поверить.

— Я понимаю. Я не считал ее сложной натурой и никогда не видел в ней femme fatale [69] , как некоторые другие.

— Если она была таким совершенством, почему же Вы на ней не женились? — с ехидцей спросил Милан, очевидно совершенно забыв, как настойчиво отговаривал Михаила от женитьбы на Драге Машиной.

Михаил понимал: это решающий момент, чтобы рассказать своему государю о месье Жюре. Позднее он часто спрашивал себя, не было ли ошибкой промолчать об этом. Возможно, Милан использовал бы эту историю, чтобы развеять иллюзии своего сына относительно его любовницы — если их вообще можно было развеять.

— Я не чувствовал себя тогда в состоянии вступать в брак — ни с ней, ни с кем бы то ни было, — сказал Михаил и, помолчав, добавил: — Точно так же, как и сейчас.

— Я только надеюсь, что история с Драгой закончится сама по себе, — заметил Милан. — Кайзер Вильгельм — он благоволит ко мне — наконец подобрал для нас принцессу, которая, кажется, удовлетворяет нашим условиям. Она, правда, не так богата, как хотелось бы, зато происходит из превосходного дома, находится в родстве со многими правящими королями и очень аппетитно выглядит. — Он тихо рассмеялся. — Для принцессы, я имею в виду. А вообще, черт побери, что толку жениться на красавице? Нет, парень будет гораздо счастливее с какой-нибудь доморощенной, не слишком знатного рода девицей. И скажите, ну какая действительно богатая, красивая и умная принцесса захочет выходить замуж за короля Сербии, который носит пенсне и втрескался в женщину на десять лет старше его?

Седьмого июня 1900 года Милан, сопровождаемый только Михаилом и камердинером, без лишней огласки выехал в Вену, чтобы там обсудить с заинтересованной стороной детали предстоящего брака своего сына. В тот же день король Александр пригласил в Конак премьер-министра доктора Владана Георгиевича и попросил его отправиться в отпуск раньше, чем было намечено, с тем чтобы он был в Белграде к моменту, когда его отец вернется с проектом брачного контракта. Он же, Александр, должен будет сразу направиться в Германию, чтобы познакомиться со своей невестой. Георгиевич, чрезвычайно обрадованный такой хорошей новостью, поздравил своего государя и поспешил домой укладывать чемоданы. Эти месяцы, предшествовавшие катастрофе, остались в памяти Михаила как самое прекрасное время, которое он провел на службе у Милана. Казалось, та безысходность, с которой раньше Милан перебирался от одного карточного стола к другому и бросался от одной женщины к другой, навсегда ушла в прошлое. В свои сорок шесть лет он наконец нашел достойное для себя место в жизни — быть архитектором вступающей в двадцатый век Сербии.

После того как он создал сильную армию, можно было рассчитывать на длительный мир, в котором он, серый кардинал за троном, должен привести два с половиной миллиона граждан к благоденствию и прогрессу. Поскольку все возмутители спокойствия и вожди русофильских радикалов были надежно упрятаны за решетку, Милан полагал, что мог бы дать стране демократию сообразно его представлениям о том, насколько Сербия для нее созрела: защита армии, контроль богатых и определенное искоренение взяточничества и коррупции в управлении. Милан никогда не считал, что свобода, какой она пропагандируется в Англии или Америке, является благом. По глубокому убеждению экс-короля, его подданные и через пятьдесят лет для такой свободы не созреют. Он знал, что сербы — неукротимый и неимоверно гордый народ и что они тоскуют по морально безупречным героическим людям на вершине власти и будут подчиняться только им.

Во время ужина, который Франц-Иосиф давал в его честь, договорились, что Милан должен встретиться с родителями принцессы 25 июня в Карлсбаде. Карлсбад представлялся идеальным местом для подобного предприятия: один только взгляд на фигуру будущего тестя короля Сербии убедит любого любопытного репортера что отнюдь не намерение выдать замуж свою дочь привело его сюда, а чудодейственные местные воды. Что касается Милана, то он возлагал большие надежды на лечение в Карлсбаде исключительно потому, что ему здесь более, чем где-нибудь, везло на скачках.

Родители принцессы приехали первыми и поселились — как тогда было принято в обедневших княжеских семействах — на вилле родственников. Это позволяло сэкономить деньги и в то же время соблюсти приличия. Милан, естественно, занял королевские апартаменты в одном из самых элегантных отелей Карлсбада. До обеда принимал лечение, вторую половину дня, несмотря на обещанное воздержание, проводил на скачках, а вечера — с женщинами и за карточным столом.

Сезон был в разгаре, и все, кто имел в Европе имя или положение, спешили очистить свой организм от ядов и чрезмерного употребления жирной пищи в течение проведенного в поисках удовольствий года. Со стаканами целебной воды в руке, из которых они отпивали маленькими, точно отмеренными глотками, дородные, сознающие собственное значение мужчины заключали здесь многомиллионные сделки на строительство железных дорог и фабрик, планировали в тенистых аллеях во время способствующих пищеварению прогулок спуск со стапелей кораблей и строительство туннелей. Великие персоны из мира искусства также в течение всего года совершали паломничество в Карлсбад. Знаменитые тенора, композиторы и драматурги из Вены и Будапешта считали в высшей степени полезным прогуливаться по плавно уходящим в гору улицам в обществе директоров театров и музыкальных издателей. А если не удавалось с помощью лечебной воды избавиться от страданий, в этом случае люди находили утешение в выгодном контракте, обговоренном во время прогулок с таким же пытавшимся вылечиться товарищем по несчастью. На курорте было немало гостей, приехавших из Восточной Европы и Турции, Египта и Индии, что придавало общей картине экзотический оттенок. Можно было заметить, что среди самых богатых посетителей курорта больше всего евреев, — им деньги позволяли с помощью тенниса, лошадей и охоты поддерживать себя в хорошей форме; в то время как поднявшиеся из низов их соотечественники, добившиеся положения неимоверными трудами сравнительно недавно, только-только входили во вкус этих занятий на открытом воздухе. А тем, кому после трех-четырех недель пребывания в Карлсбаде приходилось с горечью признать, что лечение не помогло, оставалось, чтобы не терять настроения окончательно, при отправлении домой купить рубашку на два размера больше, чем человек носил по приезде. Весы же таким образом не обманешь, да это и не имело значения. Карлсбад представлял собой не город, а, скорее, был олицетворением определенного статуса, и его репутацию следовало защищать в любом случае.