Чтение онлайн

Наталия услышала об этой гениальной проделке своего супруга в родовом имении в Ялте. Первой реакцией была истерика, а затем королева приняла решение немедленно отправиться в Белград.

И теперь еще, тринадцать лет спустя, оглядываясь в прошлое, она наслаждалась эффектом, который произвело в правительственных кругах ее неожиданное возвращение, — ужас. Ошеломленные регенты запретили Наталии посещение Конака, ей не разрешалось встречаться с Александром и в каком-то третьем месте. Чтобы досадить Милану и регентам, она сняла дом на Теразии, на том бульваре, по которому Александр ежедневно проезжал к месту исполнения своих королевских обязанностей. Она стояла у распахнутого окна и смотрела на проезжавшего мимо, чаще всего в открытой коляске, сына. Не будучи уверенной, что он видел ее из быстро мчавшегося экипажа, она иногда приходила к решетчатым ворогам Конака и смотрела на дворец. Прекрасно зная, что охрана не пропустит ее, она громко умоляла разрешить ей пройти. Такие выступления привлекали взволнованных зрителей, в том числе и иностранных журналистов, которые публиковали душераздирающие истории об измученной матери, которой не разрешают даже увидеть единственного ребенка. И хотя Милан жил за границей, ответственным за эту жестокость повсеместно считали его, — именно то, чего добивалась Наталия.

Эта маленькая психическая война против Милана была безумно волнительной, она придала жизни королевы некую цель и направленность. Каждое напечатанное осуждение Милана, каждое выражение участия в свой адрес она расценивала как победу. Наталия тратила время и силы, но игра стоила свеч.

После нескольких тягостных для правительства недель регенты должны были признать — их надежды, что Наталия устанет от роли mater dolorosa [81] , упакует вещи и уедет из Белграда, оказались тщетными. Скандал перерастал в угрозу и без того не особенно большой любви народа к ним, а бурные выражения симпатии королеве-матери в конце концов могли привести к беспорядкам, — в связи с этим регенты были вынуждены перейти к радикальным мерам, к средству, которое использовали в деликатных ситуациях.

Майским солнечным полднем Наталии вручили приказ о высылке из страны; ей предписывалось в течение двух часов взойти на пароход «Делиград», который должен был доставить ее по Саве в Землин.

Этому приказу предшествовали многие предложения обставить ее отъезд достойным образом — устроить в Новом Конаке официальный банкет, проводить до пристани и там устроить торжественные проводы в присутствии ее сына, регентов и всего правительства. На все эти предложения она ответила категорическим отказом — она подчинится лишь насилию. «Вы можете заковать меня в цепи со своими сатрапами и тащить на корабль, — писала она регентам. — Пусть весь цивилизованный мир видит, как в Сербии обращаются с королевой-матерью».

Когда и после двух установленных часов дверь ее дома все еще была заперта, префект полиции, несмотря на замешательство, вынужден был вместе с двумя помощниками перелезть через стену сада.

Появление трех мужчин в ее будуаре застигло Наталию врасплох, потому что она ни на секунду не допускала, что регенты посмеют обращаться с ней так, как обычно это делалось с иностранными проститутками и карманными ворами. В первый момент она не знала, как поступить; но потом увидела, что эти трое смущены еще больше, чем она, и к ней вернулись ее энергия и хитрость. Женские слезы всегда были подходящим оружием в затруднительном положении, и она разрыдалась. При этом она категорически отказалась даже слушать о добром судне «Делиград», назвав его ржавой посудиной, которой ни один человек не доверил бы свою жизнь. После того как пароход был отвергнут, поступил отказ ехать вместе с префектом и двумя жандармами в одном экипаже. Желая поскорее покончить с делом, префект разрешил ей короткую поездку на собственном «ландауере» — сам он решил со своими помощниками ехать вслед на дрожках. Когда разъяснился и этот важный пункт, она потребовала время на покупку дорожной одежды, а поскольку денег в доме не было, и разрешения отправить в банк служащего. Обе просьбы префект счел абсолютно резонными. Служащий направился в банк, не без того, чтобы сделать крюк по дороге и оповестить друзей Наталии, которые в свою очередь информировали своих друзей. Когда наконец она объявила, что готова ехать на пристань, перед домом на бульваре уже собралась возбужденная толпа: мужчины, женщины, дети и студенты из ближайшего педагогического училища. Атмосфера накалялась с каждой минутой, а появление взвода жандармов, спешно вызванных префектом, довело страсти в толпе до предела.

Тем временем эскадрону конной лейб-гвардии было приказано очистить бульвар от демонстрантов, и в возникшей суматохе многие гвардейцы пострадали из-за рогаток и получили ранения от брошенных в них камней. Первый выстрел прозвучал после того, как один такой камень угодил в лоб капитану гвардии и сбросил его с лошади. Последовали три залпа, которые рассеяли толпу. Минутами позже на мостовой лежали семеро убитых и двадцать раненых.

Эта трагедия подействовала отрезвляюще на всех участников. Наталия опасалась, что народ может ее упрямству приписать вину за кровопролитие, и тут же заявила, что согласна с предложением префекта — и в половине пятого утра, когда весь Белград еще спит, отправится поездом до Землина. От этого пограничного венгерского города она должна была дунайским пароходом плыть до Черного моря, а оттуда ехать домой в Крым.

Ее опасения, что настроение народа может резко измениться, оказались напрасными. Отъезд превратился в настоящий ритуал, который напоминал канонизацию ее в святые более чем трехтысячной толпой белградцев, проследовавших через Саву в Землин и собравшихся около отеля «Европа», где останавливалась Наталия. В то время как толпа накануне негодовала и протестовала, демонстранты в Землине напоминали тихих паломников, совершавших поездку на богомолье к мученице. Они были печальны и проникнуты благоговением, тайно ожидая какого-то чуда. Люди пели, приносили цветы, зажигали свечи и опускались на колени на берегу, когда она вся в черном — в память о погибших на Теразии — вышла из кареты, чтобы взойти на пароход.

К ней простирали руки, целовали кайму ее шелкового черного платья, и слезы капали на ее короткую шерстяную накидку. Рыдания, перемежаемые возгласами «Господь с тобой, мать Сербии», сопровождали Наталию, когда она всходила по застеленному красным ковром трапу на борт «Казани», где ее ожидал для приветствия капитан Груич, во фраке с белым галстуком.

Она стояла у борта, маша рукой залитым слезами лицам внизу, как внезапно поняла, что вот сейчас упустила из рук самую великую из мыслимых победу над Миланом — не использовав эту огромную любовь сербов для организации переворота в свою пользу. Достаточно было одной искры, и разразилась бы революция, которая возвела бы ее на трон, и не как регентшу, а как правящую королеву. Этим бы она не только унизила Милана, но и оправдала доверие, оказанное ей царем, и его мечты стали бы реальностью. Теперь же было слишком поздно.

Два года спустя, когда сын навестил ее в Биаррице, она спросила его, какое впечатление на него произвели тогдашние события в Белграде. По обыкновению, он ответил именно так, как от него ожидали: мол, был возмущен действиями регентов по отношению к ней, а ее триумфом просто наслаждался. Наталия же была уверена, что своему отцу по пути из Биаррица домой он скажет прямо противоположное — Александр просто не мог последовательно занимать сторону кого-то одного из родителей. Как крепость, попеременно оказывающаяся в руках то одной, то другой из равно сильных и равно решительных сторон, он выражал преданность тому, кем в данный момент был захвачен.

«Любил ли Александр меня когда-нибудь? — спрашивала она себя. — Возможно, ребенком, когда он был пугливым, робким и нуждавшимся в ласке, как котенок». До его связи с Драгой Машиной она временами думала, что он вообще не способен любить, и тем более женщину.

После того как она упустила в Белграде первый большой шанс, она сделала вторую судьбоносную ошибку с Драгой. Та должна была стать приманкой, с помощью которой она надеялась отдалить Александра от Милана. Но приманка проглотила рыбку. То, что Милан переживал женитьбу Саши мучительнее, чем она, не было утешением.

Девять долгих лет Драга служила ей, как рабыня, и была чем-то вроде стены плача и даже подруги, поддерживая в этой ужасной пустыне, которая образовалась в жизни Наталии с той поры, как она не была уже королевой Сербии. Она считала Драгу своей собственностью, чем-то вроде тех крепостных в поместьях ее отца — людей, свободных формально, но все-таки прикованных к ним на всю жизнью. Однако эта молодая женщина сумела избавиться от своего рабства, околдовав Сашу. Она больше не была рабыней, являвшейся по первому звонку колокольчика и готовой выполнять любое указание, больше не массировала спину Наталии после ванны, не баюкала ее сербскими народными песнями перед сном, не осушала поцелуями ее слезы после очередной эскапады Милана. Осознание того, что Драга так легко смогла ее покинуть, вызвало у Наталии гнев. Она почувствовала себя обманутой и преданной. Эта женщина не дорожила своей репутацией, в то время как они ее чуть ли не за целомудренную принимали. Ей вспомнилось, что Лаза Петрович якобы по делам интересовался Драгой, так же как и тот французский капитан, который во время их итальянского путешествия сопровождал их из одного отеля в другой. Как-то она даже собственного кузена встретила, когда тот в четыре утра выходил из комнаты Драги. Не моргнув глазом он заявил, что перепугал дверь в ванную комнату, а она, Наталия, в своем слепом доверии к Драге, поверила ему.

Она прогнала Драгу в приступе какой-то слепой ревности, когда нашла Сашины письма, вскоре, правда, пожалев об этом, но гордость помешала ей помириться с ней. Когда ей, к ее ужасу, стало известно, что Драга является официальной любовницей Саши в Белграде, она надолго потеряла ее след. При этом выяснилось, что Милан и Драга были смертельными врагами, и Наталии было больно сознавать, что она по отношению к Драге оказалась в одном лагере со своим бывшим мужем.

Ее ненависть к Милану превосходила все, хотя уже и не с прежней остротой. Сашина женитьба превратила презренного супруга, этого коварного и непристойного хищника, в окровавленный охотничий трофей, на чей побитый молью мех и пули было жалко. Его смерть спустя полгода стала уколом ножа, выпустившего горячий воздух из баллона ее страданий, баллона, который под влиянием встречного ветра был уже трудно управляем. И вот она погрузилась в себя, пустая, никому не нужная. Ее сил теперь хватало только на бессмысленные атаки на Драгу — малодейственные булавочные уколы в сравнении с теми кровопролитными сражениями, которые она вела со своим мужем. В почтовой открытке к белградскому другу она назвала Драгу десятифранковой шлюхой, благодаря огромному опыту сделавшей сына-импотента мужчиной. Методы, с помощью которых Наталия пыталась опорочить и без того пошатнувшуюся репутацию своей невестки, были ниже достоинства королевы — понимая это слишком хорошо, она тем не менее ничего не могла с собой поделать.