Чтение онлайн

Он обратился к стоявшим вокруг него людям:

— Идемте в Новый Конак, господа. Мы не должны упустить ни малейшей возможности, как бы малоперспективна она ни была.

Драга стояла у окна и всматривалась в ночь. Темнота не казалась уже такой беспросветной, или ее глаза уже к ней привыкли? На первом этаже русского посольства зажегся свет, но тут же погас.

— Русские не спят, — прошептала она мужу. — Они не спят всю ночь и наблюдают за нами. Грабов и Чариков. Наверняка стоят у окна и смотрят в бинокль. Скорее всего, после двух взрывов они решили, что мы убиты. Потом засомневались, наверное, послали кого-то все разузнать. Ты считаешь, армия стоит на стороне заговорщиков? Тогда у нас мало надежды, правда?

— Я имел в виду не всю армию. Наверное, речь идет о паре полков или только об одном или двух батальонах. Эта свинья Мишич со своими сообщниками под покровом ночи окружили Конак. Когда рассветет, они должны будут отступить. Я не могу поверить, что такие люди, как полковник Николич из Восьмого пехотного, капитан Панайотович из дворцовой охраны или капитан Костич из лейб-гвардии, бросили нас в беде. Они наверняка найдут возможность забрать нас отсюда.

— Панайотович вчера вечером дежурил. И Люба Костич также. Теперь ты понимаешь? Или они оба сбежали, или эти мерзавцы их убили. Все, кто нам был предан, убиты. Никакой надежды больше нет, Саша.

— Ты не права. Нам только бы продержаться до рассвета.

— Они найдут нас раньше.

— Эти типы в посольстве думают, что нам удалось спастись. Считают, мы уже в Землине и вскоре во главе преданных нам дивизий вернемся.

— Но мы не в Землине, Саша, мы сидим в этой чертовой дыре. И сколько, как полагаешь, мы тут выдержим? Часы, дни, недели? Шансов, что никто нас не выдаст, так же мало, как и на то, что кто-то придет к нам на помощь. Значит, будем сидеть здесь, умирать от голода и жажды. И сколько это продлится, пока мы не сойдем с ума? Пока не начнем кричать, чтобы нас отсюда забрали и убили?

— Драга, спокойно, нельзя сейчас терять голову.

— Но ты же слышал, о чем они орали? Какой-то ужас! Они просто сумасшедшие! Все изрубили. И кровать! А если бы мы лежали в кровати, Саша? Что они сделали со спальней! Моя любимая комната. Она мне нравилась больше всего в доме. Это и мой будуар. Потому что они действительно принадлежали мне. В остальных проглядывал вкус тех, кто там жил до меня. Салон мне никогда не нравился из-за этих фиалковых обоев. Это твоя мать их подобрала. Не могу больше видеть фиалки. Из-за нее я ни одного платья этого цвета больше не надела.

— Тебе уже не придется страдать из-за обоев, эти идиоты стреляли по ним, как по мишеням. Подберем потом новые, сама выберешь цвет.

— А правда ведь, Саша, твоя мать на самом деле относилась к нам плохо? Она всегда при этом говорила, что желает нам только счастья. Тебе и мне. Но имела в виду совсем не то, чтобы мы были счастливы друг с другом. Она просто злая женщина. Эта ужасная ночь. Если бы не она, до этого никогда бы не дошло. Сербия была бы мирной страной, твой отец был бы жив и оставался королем, ты был бы наследником престола, женился счастливо на какой-нибудь пухленькой эрцгерцогине и был отцом шестерых маленьких Обреновичей. По деревням не шлялись бы переодетые торговцами икон русские шпионы, которые подзуживают людей против тебя. И уж точно не было бы никакого полковника Мишича с его бандитами в офицерской форме, которые разгромили Конак.

— А где была бы королева Сербии?

— Кто знает. Наверное, замужем за каким-нибудь учителем или владельцем магазина.

«Или в Париже в каком-нибудь студенческом отеле», — добавила она про себя. Драга не сказала этого вслух, чтобы не расстраивать короля. Несмотря на прожитые вместе годы, Александр в принципе ничего о ней не знал. Иначе он никогда бы не сделал ее королевой Сербии. То, что она не сумела как следует играть эту роль, не ее вина — она не родилась королевой. Она была из тех, кого жизнь вынуждает что-то делать, а не из тех, кто сам распоряжается своими поступками. Обстоятельства диктовали ей свою волю, и она покорялась. К примеру, ей и в голову не пришло бы выйти замуж за Светозара Машина. Он сделал ей предложение, и она согласилась — это был единственный выход уйти от алкоголички-матери, целого выводка вечно голодных братьев и сестер и запертого в сумасшедшем доме отца. Создавалось впечатление, что на протяжении всей жизни она постоянно оказывалась в тупике, как теперь, в этой комнатушке с железной дверью в качестве единственного выхода. Но выхода куда? К свободе или смерти? Куда бы ни вела эта дверь, не сама Драга ее откроет, а кто-то другой. Так когда-то Наталия открыла ей дверь, освобождая из иного тупика. Она, Драга Машина, даже не пошевелив пальцем, стала dame d’honneur королевы: ей просто преподнесли это место, так же как позже ей преподнесли роль королевы Сербии. И если бы она осталась при Наталии навсегда, не попала бы в этот водоворот. Потом Александр сделал ее, Драгу Машину, своей королевой, королевой Сербии. Вот сумасшедшая идея! И кто может поставить в вину царице Александре, что она не хотела разделить с ней открытый экипаж? Или кайзеру Вильгельму? Или королеве Виктории? Только такой безудержный и самодержавный человек, как Саша, мог настоять на подобной, из ряда вон выходящей идее. Она, Драга, по-настоящему никогда этого не хотела, ни в Висбадене, ни в Биаррице, ни в Белграде. Любовница короля — более чем достаточно. Но королева! Было совершенно неизбежно, что она эту роль провалит.

Александр думал меж тем о своем и внезапно сказал:

— Мама меня никогда не любила.

— Но твой отец, он тебя очень любил. Тебе не следовало затевать интриги против него. Сын против своего отца. Это большой грех. И за это мы должны будем теперь заплатить.

— Покушение сорвалось, разве не так?

— Важно намерение. Об этом речь. Мы виноваты. Мы оба. То, что Кнезевич оказался плохим стрелком, ничего не меняет.

— Нет, погоди! Разве я не отказался, когда полковник Таубе предложил мне организовать все еще раз? Разве я не распорядился публично казнить Кнезевича и прикончить Андьелича в его камере? И это все для того, чтобы как-то загладить свою вину, чтобы в душе отца снова воцарился покой и мы помирились. Я пошел даже на арест радикалов и обвинил их, только чтобы папа был дово…

— Они с этим не имели ничего общего, и ты знал это.

Ему было свойственно просто не слышать упрека. Если он принял какую-то линию защиты, сдвинуть Александра с нее было невозможно.

— Если бы я согласился с предложением Таубе, мы смогли бы пожениться на год раньше.

— Наша женитьба — вот отчего умер твой отец. Мы сделали то, что не смог Кнезевич. Отец любил тебя, а ты…

— Если бы он меня действительно любил, не стал бы возражать против нашей женитьбы. Но о чем мы говорим…

Он замолчал. Слышно было, как рядом кто-то открывал дверцы шкафов и ящики столиков.

— Грабители, — прошептал он.

Шелест бумаг и замечания, которые делались по поводу найденных писем, указывали на то, что их хотят использовать как обвинительный материал против королевской четы.

— Ты слышала? — спросил Александр, когда голоса удалились. — Они хотят затеять против нас процесс. Абсурд какой-то!

— Это лучше, чем быть убитыми, — твердо заявила Драга.

Даже сознание того, что их жизни не грозит непосредственная опасность, не могло, тем не менее, унять навалившуюся на сердце тоску.

— Если дело дойдет до процесса, нас обвинят во всех мыслимых преступлениях: убийство, растрата денег, разврат. Найдут мужчин, которые поклянутся, что спали со мной и бог знает что еще. Ты станешь меня потом презирать?

— Никогда. Я…

Она прижалась лицом к его плечу.

— Я знаю, не станешь. Все это ты слыхал и раньше и все равно не переставал меня любить. Ты любил меня так, как любили немногих женщин, и это мое самое большое утешение перед тем недобрым, что предстоит. Каждая женщина когда-то, хотя бы раз, чувствует, что судьба ей что-то недодала. И я знала такие моменты, но сейчас, когда смерть так близка, от нас только в нескольких комнатах, теперь…

— Давай не будем говорить о смерти, — сказал он.

Его хриплый голос нарушил ту нежность, которая переполняла ее. Неужели он никогда не сможет вести себя как мужчина, ему всегда нужно говорить так, словно он дерзкий юнец? Тогда, возможно, она смогла бы действительно любить его, его, единственного человека, который был всегда добр к ней. И ей не пришлось бы чувствовать себя проституткой, которая спит с ним потому, что он платит щедрее, чем другие мужчины.

Она подошла к окну. Дождя больше не было, ветер дул теперь с востока и гнал облака, несущиеся по небосклону, словно табун лошадей. Парк выглядел мирно и спокойно. От Нового Конака доносились обрывки голосов; над головой слышались шаги — видимо, поиск продолжался на чердаке. На первом этаже горел свет — вероятно, керосиновая лампа, — слегка освещая двор на задней стороне здания. Неожиданно Драга увидела человека, шедшего от ворот парка. Она напрягла зрение, сдвинула осторожно гардины и прижалась лбом к стеклу. Когда человек подошел ближе, стали слышны шаги по щебню и звон шпор. Он не спешил. Остановился, зашел за куст, вероятно, чтобы помочиться. Или пытался пройти к Конаку незамеченным от тех людей, которые, словно взбесившись, бесчинствовали во дворце? С замиранием сердца она ждала, когда он выйдет из-за кустов. Наконец его снова стало видно; медленно — или осторожно? — он двинулся вдоль розария. Теперь человек был достаточно близко, и по голубому цвету формы можно было заключить, что это один из кавалеристов или лейб-гвардейцев. Он вдруг оказался в тусклом свете лампы и, скорее инстинктивно, чем зрением, Драга узнала капитана Любу Костича, командира личной охраны короля. Не помня себя она закричала: