Чтение онлайн

— Не знаю. Тридцать лет — слишком много. Для пироксилина так вообще, — я укладываю патрон обратно в гнездо. — Или у нас получится что-то вроде детской хлопушки…

— Или?

— Или рванет так, что мало не покажется.

Белая вспышка.

Попробуем подсчитать. У нас снарядов штук двадцать. Сколько из них исправны, неизвестно.

Надо бы сделать пробный выстрел — но тогда мы рискуем спугнуть лейтенанта Йорка. Сюрприза не будет.

Придется положиться на удачу. Увы.

Вместе с Обри мы находим и выкапываем замки для тридцатисемимиллиметровок, которые сами же сняли еще много лет назад. Они в толстом белесом слое застывшего масла, завернуты в брезент. А если стереть масло — целехонькие, блестят.

Странно, как все возвращается на круги своя. «Селедка», которая послужила нам спасением много лет назад, снова наша последняя надежда…

Дальше следует осмотр артиллерии. Две пушки негодны совершенно, еще две под вопросом.

Я смотрю на Обри.

— Сделаешь?

— Разве что из двух одну.

Арифметика проста — или у нас две пушки и минимум исправных снарядов, или одна пушка и почти нормальный боекомплект. Да, но если она рванет…

— Делай.

Обри прав — это самоубийство.

— Жду тебя и всю твою команду вечером, — говорю я. — У клуба, перед фильмом.

Обри кивает.

Гюнтер-младший привез недавно новые пленки. Говорят, его отец раньше был в Кетополисе известным антрепренером.

Надеюсь, это не опять какой-нибудь вестерн?

Я бы предпочел что-нибудь с музыкой и танцами — веселую комедию с хорошенькой девушкой в главной роли. Например, она мечтает петь, а ее никто не замечает. Как та актриса, у которой милые ямочки на щеках… Как ее зовут? Забыл. Неважно, но мне она нравится.

Впрочем, вестерн тоже можно.

Там где хорошие, которых мало, побеждают плохих, которых много…

Фильм — хороший повод собрать всех. Сегодня будет общее собрание поселения. И мне придется говорить. Ненавижу говорить.

Вообще, я — неприятный человек. А вы не знали?

Дел по горло. Я возвращаюсь к своей веранде.

Мне нужен Киклоп, мой начальник штаба. Я оглядываюсь — никого. Прохожу по комнатам — у меня их две, одна из которых кухня. Ветерок колышет тростниковую занавеску. На столе в банке — свежие цветы. Явно Анита заходила.

— Где этот старый обезьян?

У Киклопа в руках — древний латунный хронометр. Который натужно тикает, словно тащит на себе груз тысячелетий. Не знаю, где Киклоп его откопал — но вещь для него особая.

В последнее время с Киклопом что-то не то.

Теперь я все чаще вижу, как он сидит, прижав к уху старый хронометр, и раскачивается, как в трансе…

— Что с тобой происходит?

«Я перестал понимать дифференциальное счисление. Не могу взять в уме вторую производную».

— Это старость, Киклоп. Так бывает со всеми нами.

«Ты не понимаешь».

Киклоп разворачивается и уходит. Черт, как мне надоело видеть эту удаляющуюся серебряную спину.

— Чего я не понимаю?! — кричу я вслед. — Эй, гений!

Меня игнорируют.

Придется лезть через забор. Я оглядываюсь — никто не видит. Что ж, вернемся в детство…

От земли пахнет теплой сыростью. Голоса. Прислушиваюсь. Говорят двое — Рокки я узнаю по интонациям, а вот кто второй? Осторожно, стараясь не ободрать руки, раздвигаю мясистые стебли маиса. Приглядываюсь. Так ведь это Олаф! Ничего себе у моего вестового компания.

Рокки с ним болтает, приняв расслабленную позу. В металлических пальцах дымится сигарета.

— Тогда почему адмирал с нами?

— А ты разве не знаешь? — роняет Рокки небрежно. — У адмирала железное сердце.

— А! — в глазах загорается огонек.

Всё-то они знают. Я задом пячусь сквозь побеги. С кряхтением вылезаю из кустов, отряхиваюсь. Затем шумно прочищаю горло. Чтобы уже окончательно обратить на себя внимание, иду и топаю ногами. Сандалии гулко стучат по сухой дорожке.

Сплетники.

Китель с контр-адмиральскими эполетами у меня единственный, парадный, так что по селению я хожу в чем придется. Обычно в цветных рубашках, которые шьет для меня жена Обри. А вот фуражка у меня одна — и для дел и для праздника.

Обхожу забор из веток и попадаю во двор. Они вздрагивают и выпрямляются.

— Рокки, ты мне нужен. Олаф, добрый день, — говорю я.

— Адмирал? — глаза его бегают. Чувствует, что в чем-то провинился.

— Привет, Олаф. Жду тебя и твою семью вечером на общем собрании. Придете? Я на вас надеюсь.

Глаза его перестают бегать. Он вздыхает — мне кажется, даже с облегчением.

— Конечно, адмирал. Можете на меня положиться.

Олаф известный смутьян. И болтун, кстати, первостатейный.

На нашем плане легко поставить крест. Но черта с два я позволю это сделать.

— Осторожно! — кричат наверху. — Смотри, куда прешь! Левее! Легче!

Старая речная канонерка. Заржавленный борт выкрашен свежей краской.

Мы стоим с Киклопом на берегу, глядя, как ленивое течение колышет кувшинки. Эта тихая заводь, зеленая мутная вода. Лучшее место для мятежной канонерки.

На канонерке постоянно что-то гремит и щелкает, из трубы поднимается едва заметный сизый дымок, над ней дрожит нагретый воздух. Из люка то и дело вылазит кто-нибудь, похожий на черта из ада. Люди Обри. «Селедка» стоит под парами. Угля у нас не так много, зато в трюме канонерки сложен парус. В крайнем случае пойдем под ветром. Или на шлюпочном буксире.

По сходням постоянно бегают люди — кто с ящиком, кто с мешком, кто матерясь. Гвалт. Топот босых ног, смешки, ругань. Канонерку еще нужно загрузить. Дальний переход — это вам не загородная прогулка с пикником на морском берегу.

Я говорю вполголоса:

— Придется уйти отсюда — как можно дальше. И все начинать сначала.

«Да», — жестом показывает Киклоп. На груди у него висят на шнурке блокнот и свинцовый карандаш. И еще он надел свои очки.

Самоубийство, думаю я.

Но что еще остается?

Я прикидываю ресурс. Машины у нас старенькие. Даже если выдержит цилиндр высокого давления, а там явно намечаются трещины… Бедная «Селедка» — из речной канонерки в морской круизный лайнер.

— Куда нам идти? — говорю я Киклопу. — Давай, ты у нас умный.