Чтение онлайн

Провожатый в немецком френче (или в чем-то, пошитом на его манер) лязгнул массивным запором, крутанул литой чугунный штурвальчик и, навалившись, распахнул тяжелую стальную дверь. В глаза ударил солнечный свет, и оперативники, переступив высокий порог, увидели перед собой обрамленное неровной стеной леса, голое, чуть всхолмленное пространство, поросшее высокой чахлой травой и кустарником. Искусственный земляной вал, в который был заглублен хрустальный дворец господина Кулешова, загибался подковой в сторону полигона, и, подняв взгляд, капитан Зернов увидел ровными рядами выстроенные на концах этой подковы танки – слева, судя по характерным угловатым силуэтам, немецкие, а напротив – русские. Танки стояли на гребне вала, одинаково подняв к небу длинные хоботы орудийных стволов, как на открытой площадке военного музея. Глядя на них снизу, было трудно отделаться от ощущения, что находишься именно в музее или на территории какого-то мемориального комплекса, уж очень величественно, как настоящие памятники, они смотрелись в этом выгодном ракурсе.

Справа Зернов насчитал один ИС, один КБ, две «тридцатьчетверки» и легкий танк довоенного производства – консервную банку с мелкокалиберной пушчонкой, каким-то чудом уцелевшую в мясорубке первых месяцев войны и дожившую до наших дней. Смотреть налево оказалось не в пример интереснее – потому, наверное, что немецкие танки, в отличие от «тридцатьчетверок» и ИСов, не торчат на постаментах чуть ли не в каждой деревне, не так намозолили глаза и до сих пор вызывают живое, немного опасливое любопытство. Зернов мысленно упрекнул себя за недостаток патриотизма, но тут же возразил себе: патриотизм тут абсолютно ни при чем. Не станешь ведь, в самом деле, обвинять в его отсутствии посетителей зоопарка, которым интереснее смотреть на носорога, чем на корову, или на павлина, чем на петуха!

«Немцев» тоже было пять – легкий Т-III, два «тигра», «пантера», издалека очертаниями напоминающая «тридцатьчетверку», и гигантское бронированное чудище, заметно превосходящее размерами соседей, с непомерно длинным хоботом орудийного ствола.

– Неужели «королевский»? – ахнул Зернов.

– Уникальный экземпляр, – кивнул похожим на утиный нос козырьком вермахтовского кепи Анатолий Степанович, – жемчужина коллекции. Но как боевая машина – так себе, серединка на половинку, гораздо хуже обычного «тигра». Броня, считай, неуязвимая, орудие – самое мощное за всю историю той войны, при удачном попадании с пяти километров насквозь пробивало танковую броню. А движок от того же «тигра», и это при двадцати тоннах разницы в весе! В результате ни скорости, ни маневренности, постоянные поломки подвески и ходовой, перегрев двигателя – вплоть до заклинивания коленвала и даже возгорания… Известен случай, когда группа «королевских тигров» даже не успела толком вступить в бой – увязли на луговине под перекрестным огнем, и, как говорится, ни тпру, ни ну. Несколько сожгли на месте, а из двух экипажи просто драпанули, бросив все, вплоть до секретных техпаспортов, хотя по инструкции должны были уничтожить машины…

– Сто седьмой тоже там? – вернув увлекшегося Анатолия Степановича с небес на грешную землю, прервал лекцию прагматичный капитан Самарцев.

– Нет, – возразил провожатый, – сто седьмой чуток подальше. Не понимаю, на кой ляд он вам сдался. Охота была по кочкам трястись!

– Служба, – со значительным видом изрек Самарцев.

Зернов промолчал. Ему активно не нравилось олимпийское спокойствие, с которым и Кулешов, и этот ряженый пленным фрицем Анатолий Степанович согласились предъявить им искомую единицу боевой техники. Они либо пребывали в блаженном неведении по поводу того, что творится прямо у них под носом, либо, что представлялось куда более вероятным, тут крылся какой-то подвох.

– Ладно, вам виднее, – не стал спорить провожатый. – Сейчас ребята подгонят Вилли, и поедем. О, да вот и они!

«Вилли» оказался немецким полугусеничным бронетранспортером. Угловатый стальной кузов был разрисован камуфляжными разводами, на дверцах красовались обведенные белым черные равноконечные кресты, над кабиной, опустив вниз одетый в дырчатый кожух ствол, будто принюхиваясь, торчал пулемет. Волоча за собой клубящийся хвост пыли, бронетранспортер живо выкатился из-за левой, «немецкой» оконечности вала и лихо затормозил перед выходом из потерны. Из кабины выбрался тщедушный мужичонка в промасленном комбинезоне, кивнул Анатолию Степановичу и, забрав грязноватую тряпку, которую подстилал под себя, чтобы не запачкать сиденье, неторопливо зашагал в обратном направлении.

– Прошу, – сказал Анатолий Степанович, – занимайте места согласно купленным билетам.

И подал пример, усевшись за руль. Зернов забрался в кабину и сел рядом, а Самарцев вскарабкался в открытый железный кузов.

– Ух ты, «МГ сорок два»! – воскликнул он с восхищением человека, знающего толк в стрелковом оружии. – Гляди-ка, и лента полная… Неужели рабочий?

– Вроде того, – сказал Анатолий Степанович, включил передачу и дал газ.

Спрятанный под скошенным вниз пятнистым бронированным капотом движок взревел, гусеницы ответили переливчатым металлическим лязгом, и разговаривать стало затруднительно. Зернов оглянулся на потерну – вернее, на поросший зеленой муравой земляной вал, в толще которого скрывался выстроенный в стиле хай-тек особняк со стеклянным фасадом. Капитан вдруг понял, зачем понадобилось закапывать современное комфортабельное жилище в землю, лишая его обитателей солнечного света. Солидные размеры танковых полигонов объясняются, в основном, тем, что на них проходят стрельбы. Паля по мишеням, танкисты стреляют обыкновенными железными болванками, дальность полета которых, в отличие от фугасного или бронебойного снаряда, отрегулировать невозможно. Не встретив на своем пути препятствий, болванка может улететь в среднем на двадцать километров, но известны случаи, когда она преодолевала все сорок.

Удачно попав в борт танка, болванка способна пробить броню. А прошить навылет дом, независимо от того, в каком именно стиле он построен, для нее и вовсе пара пустяков. Тысячи кубометров земли, под которыми господин Кулешов похоронил свой особняк, прозрачно намекали, что здесь, на полигоне, в полной исправности и постоянной готовности к бою пребывает не только полугусеничный «Вилли» и установленный на нем MG-42. Значит, деревенский Кулибин, владелец жестяной самодвижущейся копии «тигра», не врал, пытаясь отвести от себя подозрение, когда утверждал, что на старом танковом полигоне творятся чертовски интересные дела…

Железного «Вилли» швыряло и мотало из стороны в сторону на ухабах, как лодку в штормовом море. За кормой клубящейся грязно-желтой стеной стояла пыль; броневой щиток, закрывающий ветровое стекло, был поднят, и Зернов видел рывками ползущую навстречу машине исполосованную глубокими следами гусениц, изрытую воронками, как после масштабной артподготовки, землю. Анатолий Степанович гнал напрямик, без дороги, бронетранспортер то и дело опасно кренился на рытвинах и с громким шорохом и треском подминал под себя купы кустарника. Ветки стегали по пятнистым бортам, заставляя приседать и прятать голову под защиту стального борта горделиво торчащего у пулемета Самарцева, в кузов пригоршнями сыпались желтеющие листья. К удивлению Зернова, немногочисленные приборы на железном щитке исправно работали, но стрелка спидометра так скакала взад-вперед по шкале, что об истинной скорости движения оставалось только гадать.

Оглянувшись, он посмотрел назад. Пыль почти полностью скрыла очертания насыпного вала, но на его верхушке, там, где располагалось приземистое бетонное сооружение, которое господин Кулешов назвал своим наблюдательным пунктом, блеснуло отраженным солнечным светом стекло. «Настоящий Карл Цейс», – вспомнил Зернов и, отвернувшись, стал смотреть вперед.

Семь километров, о которых говорил Кулешов, показались семьюдесятью, а понадобившиеся на то, чтобы их преодолеть, двадцать минут растянулись на целую вечность. Но в этой жизни рано или поздно кончается все, в том числе и она сама, и в какой-то момент Анатолий Степанович просто нажал на тормоз и выключил двигатель.

– Приехали, – негромко, буднично произнес он в наступившей тишине. – Вот он, ваш сто седьмой.

Помедлив, Зернов открыл скрипнувшую бронированную дверцу и вышел из машины. Прямо перед ним, в нескольких метрах от «Вилли», из кустов косо торчала вросшая в землю груда ржавого железа. Катки правого борта почти до самого верха ушли в засохший до каменной твердости суглинок, метелки сухой травы щекотали дульный тормоз бессильно поникшего ствола. В ржавых, испещренных глубокими шрамами и вмятинами бортах зияли многочисленные пробоины, гусениц не было и в помине. Крышка открытого командирского люка стояла торчком, и даже издалека было видно, что она приржавела намертво, люк механика-водителя зиял пустой четырехугольной дырой; мятые крылья поросли мхом и травой, над моторным отсеком шелестела увядающей листвой молодая березка. На рыжем фоне ржавчины темнели уцелевшие каким-то чудом чешуйки краски; особенно много их почему-то осталось на свернутой набок башне, и, вглядевшись, Зернов сумел разобрать словно выложенный частично осыпавшейся мозаичной плиткой бортовой номер – 107.

К нему, покачиваясь, подошел и остановился рядом Самарцев.

– Укачало на хрен, – сообщил он, ковыряясь пальцем в пачке сигарет. – Ну и дорога, чтоб я так жил! Короче, обратно в кабине поеду я. А что, – повернулся он к провожатому, – сразу нельзя было сказать, что это обыкновенная мишень?

– А что бы изменилось? – невозмутимо пожал плечами тот. – Вы бы вряд ли поверили, а если бы даже и поверили, просто обязаны были бы проверить.

– Оно-то, конечно, так, – вздохнул Самарцев и защелкал зажигалкой.