Чтение онлайн

К моменту появления боевого полковника в 204-м полку имелось 104 танка: 42 Pz.IV и 62 Pz.38(t) — тех самых «неломающихся» чешских машин. «Момент истины» для полка наступил вечером 10 ноября 1942 года, когда 22-й танковой дивизии был отдан приказ совершить 250-км марш в район Калача, чтобы срочно помочь румынам, чья 3-я армия оказалась на острие удара наступающих советских войск. Начнем с того, что после объявления тревоги из-за 20-градусного мороза удалось завести лишь 39 машин из 104. «Оппельн выругался», — кратко сообщает его биограф. Но это было только начало. Далее немецкие танки начали самопроизвольно взрываться. Лишь после потери четырех машин выяснилось, что в саботаже виноваты русские мыши. Оказалось, что за два месяца полк фон Оппельна ни разу не удосужился прогреть моторы своих танков. В итоге зловредные «животные сжевали изоляцию», отчего при включении зажигания происходили замыкания и соответственно взрывы. Получается, что сталинские грызуны-саботажники сделали небоеспособным целый германский танковый полк (и соответственно 22-ю дивизию): результат, которому могли бы позавидовать и партизаны Ковпака!

Убедительная просьба фон Оппельна к начальству отсрочить выход в поход была твердо отклонена: ему сообщили, что «у румын трудности» (в переводе с «немецко-генеральского» это, по-видимому, означало: «бросив все, румыны стремительно перемещались в сторону Румынии»). Делать было нечего: исправные танки двинулись. Это, сочувствует биограф фон Оппельна, было начало ночного марша, который станет кошмаром для танкистов. Без прослойки снега танки скользили как сумасшедшие на обледеневшей дороге. То один, то другой танк застревал, и их приходилось вытаскивать. Затем один танк взорвался. Он тоже стал жертвой мышей (лично я не могу читать это без смеха. — Прим. авт.). Но не только танки страдали на этом пути. Колесные машины испытывали еще большие проблемы из-за холода и ледяной дороги» (там же). В общем, к концу суточного 250-км марша в распоряжении фон Оппельна из 104 танков осталась 31 машина — ровно 30 %. Заметим, что советская авиация немцев никак не беспокоила. При этом 5 % потерь пришлось на грызунов: советские мышата оказались эффективнее ударной авиации союзников в Нормандии (4,6 %). Вот и сравните, уважаемый читатель, оставшиеся в строю после 250-км марша 30 % танков германской 22-й танковой дивизии с показателем в 50 % «изношенных старых танков» и 83 % новых Т-34 и КВ 8-го мехкорпуса Рябышева, переживших 500-км марш по жаре и пыли в июне 1941 года…

Не удержусь и поведаю о том, как проходил неизбежно последовавший за этим эпизодом «разбор полетов». В Главнокомандовании Сухопутных войск Вермахта не поверили «мышиной истории» и решили, что полковник сошел с ума. Для проверки через два дня прибыл майор Бурр. Старый товарищ фон Оппельна обрадовал его, поведав, что мыши погрызли проводку не только в танках 204-го полка: жертвы грызунов в большом количестве наблюдались и на аэродроме в Смоленске, где делал промежуточную посадку его самолет. По-видимому, фон Оппельн недаром второй год воевал в России. С облегчением переведя дух («Оправдан! Виноват генерал Мышь»!), полковник предложил приятелю: «Тогда давай выпьем» («Немецкие танковые асы», с. 331). Тот, судя по всему, отказываться не стал. К моему удивлению, фон Оппельна за эту историю не отдали под суд за халатность и не расстреляли (что было бы вполне ожидаемым и абсолютно заслуженным наказанием в Красной Армии). Отделался он чрезвычайно легко: ему дали прозвище «Мышиный король». Добавлю, что за «кошмарными» маршами последовал и первый бой с танками Т-34 — теми самыми «сормовскими уродами» с «жалким моторесурсом» (который, к слову, не помешал советским войскам успешно завершить окружение 6-й армии под Сталинградом и отбить попытки Манштейна деблокировать ее). Быстро выяснилось, что 37-мм пушки Pz.38(t) были по-прежнему не способны пробить броню «небоеспособных» советских танков, и полк фон Оппельна потерял еще 11 машин: от имевшихся в 22-й танковой дивизии на момент объявления тревоги из 104 танков осталось 20. Из этого можно сделать вывод: пушки советских «уродов» все же стреляли и иногда даже во что-то попадали. Положение в тот раз спасли лишь германские самоходки — «истребители танков».

Еще один релевантный факт привел М. Барятинский. По его данным, в «освободительном» походе в Польшу приняли участие 1675 не самых новых танков Т-26. В боях они почти не участвовали: от огня «освобождаемых» поляков было потеряно 15 машин. От всяческих же технических неисправностей во время длительных маршей вышли из строя 302 танка этого типа («Танки СССР в бою. 1919–2009», с. 80). Можно смело предположить, что большая часть этих поломавшихся 18 % машин была отремонтирована и сумела догнать свои части. Вновь подчеркну: вполне хороший результат.

В заключение главы выскажу свое личное мнение. Несмотря на то что проблема «ограниченного моторесурса» безусловно требует дальнейшего изучения, на основе приведенных выше данных у меня все же складывается впечатление о том, что большинство советских танков в приграничных округах в июне 1941 года обладали запасом хода и степенью механической надежности, которые позволяли им выполнять масштабные задачи наступательного характера. И что фактически продемонстрированные возможности даже относительно старых танков Красной Армии были вполне сопоставимы с показателями лучших образцов бронетехники других стран мира того времени. Утверждения о том, что танки эти были настолько изношенными, что не годились для ведения войны в том виде, в каком она виделась советскому руководству (внезапная агрессия со стороны СССР), представляются преувеличенными. Вполне соглашаясь с тем, что советские танковые двигатели часто обладали несколько меньшим моторесурсом, чем танковые моторы более технологически передовых стран мира, я все же не считаю, что во время выработки этого моторесурса советские танки ломались намного чаще, чем, скажем, британские.

Еще один предварительный вывод: в течение как минимум 1942 года из-за низкого качества двигателей, воздушных фильтров и элементов трансмиссии моторесурс совершенно новых танков Т-34-76 и КВ редко превышал 50–70 часов. Интересно отметить, что этот моторесурс примерно соответствовал моторесурсу «изношенных» предвоенных танков БТ и Т-26. Несмотря на низкий уровень, он оказался вполне достаточным для ведения боевых действий: в результате воздействия противника советская бронетехника выбывала из строя раньше, чем успевала достигнуть стадии капитального ремонта «естественным образом».

Также хочу подчеркнуть, что если бы Красная Армия готовилась к ведению оборонительной войны, то проблема моторесурса и технической надежности бронетехники играла бы еще меньшее значение. Прекрасной иллюстрацией этому является история, рассказанная Д.Д. Лелюшенко. К началу октября 1941 года Красная Армия потеряла большую часть имевшихся у нее в начале войны 25 000 танков (их, как и многое другое, по меткому и на редкость самокритичному выражению товарища Сталина, «просрали»), а Вермахт имел реальную возможность захватить Москву. Чтобы остановить немцев, пришлось задействовать буквально все: чекистов, курсантов, бронепоезда, экспериментальные танки из Кубинки и… танки без моторов. Так, на одном из подмосковных полигонов посланный Лелюшенко майор Ефимов находит 16 трехбашенных танков Т-28 без моторов, но с исправными пушками. Конечно, в июне 1941 года Лелюшенко только фыркнул бы презрительно, услышав о таком «сокровище»: в то время Красная Армия теряла танки по 200 штук в день, а дороги были усеяны порой и совершенно исправными машинами. Но в октябре того же года было не до фырканья: Советская власть висела на ниточке — как в 1918 году. Поэтому Лелюшенко абсолютно справедливо замечает: «В тех тяжелых условиях для нас это явилось просто находкой. Конечно (наконец, сообразили…), надо использовать эти танки как неподвижные огневые точки. Зарыть в землю, дать им побольше боеприпасов и поставить на направление Бородино — Можайск, где, по нашим предположениям, враг нанесет главный танковый удар. В расчеты новых огневых точек решили назначить артиллеристов из 32-й Дальневосточной дивизии» («Москва — Сталинград — Берлин-Прага», с. 61). И дело, как говорится, пошло! «Уже четвертый танк, — нахваливает Лелюшенко свою технику с нулевым моторесурсом, — в упор расстреливал из неподвижной огневой точки — Т-28 — сержант Серебряков. Три танка пылали от орудия старшего сержанта Корнеева» (там же, с. 67). Москву, как мы знаем, немцы так и не взяли…

Вернемся в май — июнь 41-го. Уже точно известно: немцы готовятся к нападению. До этого нападения остались считаные недели. Мехкорпуса надо срочно отводить из ловушек Львовского и Белостокского выступов, перебрасывая их в тыл — скажем, на линию Сталина, под защиту укрепрайонов на старой госгранице (именно это предлагал сделать Б.М. Шапошников). И уже оттуда наносить контрудары по измотанному при прохождении линии Молотова и нескольких рядов полевых укреплений агрессору. Неисправную же технику, нуждавшуюся в капремонте (в том числе и замене двигателя), надо было или вывозить в глубокий тыл, или, как уже говорилось, вкапывать в землю, грамотно выбрав места для засад — в рощицах у мостов через многочисленные реки и на узких лесных дорогах Западной Украины, Литвы и Белоруссии. Каждая такая засада — один-два тяжелых или средних танка плюс два-три легких, рота пехоты и батарея зениток — была бы способна задержать продвижение немецких колонн на долгие часы (а то и дни). Но ни то, ни другое сделано не было: требовавшие капремонта машины (в том числе средние Т-28 и тяжелые Т-35) никто никуда вывозить не торопился: я пока не встретил информации ни об одном факте подобной эвакуации во «внутренние» округа, произведенной до начала войны. Не слышал я и о том, чтобы хоть один неисправный Т-26 или БТ был закопан в землю на танкоопасных направлениях (определить таковые было очень просто — это все дороги, ведущие с запада на восток). Наоборот: все боеготовые мехкорпуса стягивались вплотную к границе, а 18–21 июня, как уже писалось в других моих работах, они вообще вышли к приграничным столбам, фактически заняв исходные рубежи для нападения на Германию и ее союзников.

В этой связи утверждение Л. Лопуховского и Б. Кавалерчика о том, что танки боевого парка начали снимать с консервации только «после начала боевых действий», представляется некорректным. Чтобы убедиться в этом, предлагаю читателю еще раз заглянуть в Приложение № 3, составленное преимущественно на основании информации из книг Р. Иринархова, Е. Дрига, М. Солонина и М. Коломийца. Как мы уже знаем из книг Р. Иринархова, еще 20 июня 1941 года генерал-лейтенант Д.И. Рябышев — командир 8-го мехкорпуса (932 танка, включая 189 КВ и Т-34), базировавшегося в районе Дрогобыча (70—100 км от границы), — получил приказ из штаба КОВО: выехать в район предполагаемых действий мехкорпуса — к пограничному Перемышлю. «По распоряжению штаба округа все танки, — пишет Иринархов, — даже находившиеся на консервации (и являвшиеся «неприкасаемыми» в мирное время. — Прим. авт.), в предвидении (!) боевых действий были полностью заправлены горючим и загружены боекомплектом. Накануне войны командиру мехкорпуса позвонил командующий 26-й армией генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко и передал, чтобы корпус был готов и ждал приказа. Генерал-лейтенант Д.И. Рябышев поднял части по тревоге и вывел их в районы сосредоточения, находящиеся в 10 км западнее города Самбор» («Киевский особый», с. 72).

В 1939–1941 годах как автобронетанковые войска Красной Армии, так и Панцерваффе фашистской Германии подвергались неоднократной реорганизации. В том, что касается Вермахта, М. Барятинский в своей книге «Великая танковая война», в частности, сообщает, что перед вторжением в Польшу танковые и моторизованные соединения рейха включали 7 танковых, 4 легкопехотные и 4 моторизованные дивизии: примерно 3200 «панцеров» против приблизительно 600 польских боевых машин всех типов. После завершения Польской кампании количество танковых дивизий в немецкой армии увеличилось до 10: в них преобразовали так называемые легкопехотные дивизии. «Полностью укомплектовать их штатным количеством всех типов танков, — пишет М. Барятинский, — не представлялось возможным — промышленность не справлялась с планом производства Pz.III и Pz.IV» (с. 138). Это, как уже говорилось, не помешало Вермахту весной — летом 1940 года относительно легко — за сорок дней — разгромить Францию и прибывший на помощь союзникам английский экспедиционный корпус. Предлагаю этот факт запомнить на будущее — когда мы будем говорить о том, чего «не хватало» теперь уже советским мехкорпусам в июне 1941 года.

Уже через год, летом 1940-го, по настоянию Гитлера в Панцерваффе формируются дополнительные соединения, и общее количество танковых дивизий возрастает до 21. М. Барятинский подсказывает, что «этот процесс происходил путем дробления танковых бригад существующих дивизий и создания на базе высвобождающихся танковых полков новых соединений. По штату каждой танковой дивизии Вермахта полагалось иметь 196 танков, однако в реальности их число колебалось от 143 до 265 (во всяком случае, в тех 17 танковых дивизиях, которые атаковали 22 июня советскую границу)» (там же, с. 161). Добавлю, что, согласно М. Солонину, в качестве базы для создания новых танковых дивизий использовались и пехотные соединения, то есть подход к «авральному» формированию бронетанковых войск был примерно таким же, что и в Красной Армии («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 226). Подтверждает это и М. Барятинский: так, 14-ю пехотную дивизию Вермахта «раздерибанили», чтобы использовать ее полки в качестве основы для 14-й и 18-й танковых дивизий («Великая танковая война», с. 161). Если исходить из того, что в распоряжении танковых дивизий четырех танковых групп армии вторжения имелось 3297 исправных танков (самоходные орудия и огнеметные танки в штатный состав дивизий не входили), то в среднем 17 немецких танковых дивизий имели по 194 боевых машины и были, таким образом, в среднем укомплектованы бронетехникой на 99 %. Остальные четыре дивизии, судя по уже упоминавшимся недовольным высказываниям Гудериана, были вооружены преимущественно трофейной французской техникой.