Чтение онлайн

Тогда я и поняла ценность избавления от таких концепций как «я» и «Бог». Ведь всё то, что просачивается в таинственное измерение, называемое «духовностью», настолько превосходит все слова, понятия и концепции, что они могут лишь помешать передаче. Это поистине превосходит всякое понимание.

В начальный период ведения «Анатты» моя работа не претерпела каких-либо радикальных перемен. У меня было какое-то количество упражнений и структур, которым я научилась у Чака и Эрики Келли и которые использовались в практике «Радикс». Они и составили основу пятидневной группы, которую я проводила. Я не торопилась менять свой стиль работы, и никто меня к этому не подталкивал. Я знала, что некоторые терапевты получали от Ошо подробные указания относительно того, что они должны были делать в своих группах, но мне ничего подобного он не говорил.

Время от времени на даршане некоторые участники, сидевшие перед Ошо, описывали что-то из того, что с ними происходило — возможно, энергетически, в теле, или, может быть, с точки зрения психологии. Отвечая, Ошо иногда поворачивался ко мне и спрашивал: «Что ты об этом думаешь, Аниша?»

Я говорила то, что с моей точки зрения казалось поверхностным и довольно очевидным. Например, я указывала на сжатие в области диафрагмы и связанную с ним неспособность глубоко дышать и, в общем, не высказывала ничего особенно мудрого в терминах духовности или медитации. Однако Ошо кивал и говорил: «Это совершенно правильно», — а затем возвращался к разговору с задавшим вопрос человеком.

В результате я ощущала его общую поддержку. По существу, Ошо предоставил мне полную свободу, и я могла заниматься своей работой так, как считала нужным. Оглядываясь назад, я вижу, что изменения, произошедшие в моей практике, выросли не из каких-то идей, теорий или указаний, но из моих собственных личных переживаний, полученных в энергетическом поле Ошо. И поэтому я собираюсь немного рассказать о них.

Прежде всего, годы в Пуне были для меня путешествием в уединённость, в мой личный, внутренний мир. И это был один из тех парадоксов, о которых говорил Ошо, потому что внешне я жила очень интенсивной общественной жизнью. Я находилась в самом центре растущего сообщества сотен санньясинов, была тесно связана с ними, у меня были любовники и друзья, я полностью участвовала в жизни коммуны, проводя группы и сессии.

Но была и другая, очень отличающаяся часть меня, которая двигалась бок о бок с внешней жизнью. Это была моя внутренняя искательница, медитирующая. Каждый день она приходила, чтобы, сидя в молчании, в течение полутора часов слушать утренний дискурс Ошо. Используя его слова и промежутки между ними, она всё глубже и глубже погружалась в себя. Это была та, которая перед работой или после неё регулярно участвовала в ежедневной программе медитационных техник, проводившихся в ашраме.

Моя влюблённость в различные техники длилась месяцами и годами. Иногда я погружалась в Динамическую медитацию, которая проходила ранним утром. Иногда в медитацию Кундалини, проводившуюся на закате. Иногда это была Випассана, иногда — Суфийские танцы, яркое празднование с пением и танцами.

Я всё больше и больше понимала, что ашрам в Пуне не был ашрамом обычного типа. Основой всего, что в нём происходило, являлась медитация, однако вторым по значению и почти настолько же существенным было празднование. Разделяя с нами своё видение жизни, Ошо говорил, что медитация без празднования слишком суха, в то время как празднованию без медитации недостаёт глубины. Необходим был их синтез, и поэтому в ежедневной программе ашрама предоставлялось много возможностей и для пения, и для танцев, а мне нравилось и то, и другое.

Когда я была подростком, я танцевала — рок-н-ролл и тому подобные вещи — а также играла на гитаре и пела народные песни и мелодии из мюзиклов. Однако, повзрослев и переехав в Калифорнию, я стала практикующим терапевтом, а все эти вещи исчезли из моей жизни. Каким-то образом для них не осталось места.

В Пуне всё вернулось, и в огромном количестве. Каждый вечер мы пели и танцевали в Будда-холле — в только что сооружённом, большом помещении для медитаций, способном вместить всё возрастающее количество посетителей.

Услышать, как Ошо говорит о важности празднования, а затем испытать это в своём собственном теле — ценность пения и то, какое блаженство оно мне приносит — было для меня откровением. Петь от всего сердца, танцевать в упоении, действительно ощущая тот момент, когда танцующий исчезает и остаётся лишь танец… такими были некоторые из моих наиболее ценных переживаний.

Если бы кто-нибудь спросил меня, что я вынесла из первых лет, проведённых в Пуне, то мне пришлось бы сказать, что сам стиль жизни в целом был гораздо более важным, чем любое отдельное переживание или момент понимания. Ошо называл этот коллективный феномен «полем будды»: собравшиеся в группу искатели усиливают процесс роста друг у друга просто в результате того, что они все вместе пребывают с просветлённым мастером в одном энергетическом поле.

То понимание, которое я приобрела для своей практики и которым я теперь делюсь с другими, пришло ко мне естественным образом, в результате того, что я просто жила этой жизнью, на опыте познавая свою собственную энергию в процессе ежедневных медитаций, празднования и работы.

Характер моей работы в группе «Анатта» стал изменяться с конца 1978 года, когда Ошо начал давать «энергетические даршаны».

Ещё в свой первый приезд в Пуну я обратила внимание на то, что Ошо на даршане часто работает с энергией людей. Иногда он пользовался фонариком, который, по-видимому, помогал ему различать ауру, окружающую тело; иногда он просил человека закрыть глаза и позволить телу двигаться и издавать звуки, в то время как он прикасался к его третьему глазу или сердцу.

В этих случаях Ошо просил женщин-санньясинок подойти и сесть позади человека, с которым он работал, и таким образом выступить в роли медиумов для его энергии — помогая энергии протекать через сидящего перед ним человека. Несколько раз он приглашал на эту роль меня, что доставляло мне большое удовольствие.

Затем Ошо ввел новое измерение. Помимо инициации в санньясу, возможности задать вопросы, прощания перед отъездом или приветствия по возвращении, мы могли теперь обратиться с просьбой об «энергетическом даршане», который не предполагал разговоров. Люди подходили по двое и садились перед Ошо, затем их окружали женщины- медиумы — числом около дюжины. Они располагались определённым образом и были связаны друг с другом. Ошо просил всех присутствующих в аудитории поднять руки, закрыть глаза и начать раскачиваться, издавая гудение. Воздух наполнялся бешеной музыкой, вспыхивал и гас свет, люди гудели и временами в экстазе вскрикивали, и мы погружались в это океаническое «ничто», которое, поднимаясь, поглощало всех нас.

Я не принадлежала к числу постоянных медиумов, вызываемых каждый вечер, но, будучи груплидером, приходила на даршан довольно часто и очень любила этот новый энергетический процесс, наслаждаясь каждой его секундой. Я поднимала руки, начинала гудеть, позволяла своему телу раскачиваться, и у меня практически сразу появлялось сильное ощущение энергии, поднимающейся в моём теле и распространявшейся от сексуального центра через сердце до макушки головы.

Это навсегда изменило моё представление об энергии. Это было полученным из первых рук практическим переживанием того тантрического принципа, о котором Ошо говорил на дискурсах — движение от животного через человеческое к божественному Также это вывело меня за пределы учения Райха, потому что он остановился на человеческом, земном, в то время как я ощущала внутреннее восходящее движение, уносящее меня за границы материальной формы, позволяющее таять и сливаться с безбрежным морем божественной энергии.

Казалось, что непосредственным источником этой энергии был Ошо, но он, по его собственным словам, был лишь дверью, пройдя через которую мы могли получить доступ к чему-то намного, намного большему, нежели любая личность. Сам он уже исчез в этом океане и поэтому мог сделать его доступным и для других.

Всякий раз, приходя на энергетический даршан, я переживала этот феномен поднимающейся энергии и, конечно, когда я сидела напротив Ошо в окружении медиумов, это переживание было особенно сильным. Его прикосновение к моему третьему глазу побуждало мою энергию ринуться вверх в порыве оргазмического расширения; казалось, она достигала космических измерений, которые, несомненно, простирались за пределы ума — люди Дзен называли это состоянием «вне ума». Часто для многих людей это переживание оказывалось настолько мощным, что существовала специальная команда молодых мужчин, которых называли «подъёмниками». В конце каждой сессии они готовы были осторожно унести тех, кто был так потрясён и переполнен этим переживанием, что временно потерял способность ходить.