Тараканьи бега
Шрифт:
– Молчать! Слушание окончено! Вердикт – виновен! Подсудимый приговаривается к смертной казни через шлёпание! Приговор привести в исполнение незамедлительно!
Лапы охранников впиваются в спину, тащат в угол, к какой-то дыре… И вдруг – свет, ветер, гомон толпы… Толпы, в которой лоснящаяся чернота почти совсем задавила малочисленные тщедушные фигурки рыжих собратьев. Гомон, в котором слабые нотки протеста подмяты негодованьем: «Только подумайте! Все, значит, с честным риском для жизни покорно едят, где нашли, а эта рыжая мразь что? А эта рыжая мразь хвать – и под комод! Как какой-нибудь грязный муравей! Неслыханно! Куда катится цивилизация?!»
А впереди под скрип деревянных блоков да полиспастов медленно задирается кверху носок огромного дырявого башмака. И лапа охранника снова впивается в плечо, трясёт, дёргает, рвёт туда, на утоптанное лобное место, под вздёрнувшуюся подошву…
Дёргает…
Трясёт…
Чин-чин, наконец, распахнул глаза, и сразу выяснилось, что дёргает его за плечо никакой не чёрный гигант-таракан, а вовсе наоборот – среднерослый и бледный староста Белоножко.
А еще выяснилось, что он, Чин-чин (по-прежнему студент-практикант и отнюдь не прусак), одет в исключительно одни только трусы; что он валяется на койке в отведённой ему каюте, что таймер у изголовья показывает полвосьмого то ли утра, то ли чёрт знает чего, и что с невероятными сложностями протащенная сквозь все контрольно-досмотровые пропускники литровка семидесятиградусной «текила бланка» полупуста и имеет наглость предательски торчать на самом видном месте.
Чин-чин сел, спустив ноги на ворсистое покрытие пола. Потом растёр пальцами виски. Потом глянул в мокрое, белое лицо старосты и осведомился:
– А ты сколько выпил?
– Чего? – положительный человек Виталий Белоножко сперва опешил, а миг спустя, поняв, возмутился:
– Я даже на Земле пью только… это… Ну, иногда только. А уж тут… Ты вообще понимаешь, чем такие выходки могут?!. Пьянство при искусственной силе тяжести – это… это…
– Кончай зудеть! – дотянувшись до бутылки, Чинарёв вознамерился было хлебнуть из горлышка, но передумал и стал пристально вглядываться в бутылочное содержимое. – Ах, детки-детки, – горестно пробормотал он, – неужели мамочка не говорила вам, до чего доводит алкоголизм?
Виталий тоже вгляделся и едва не заплакал от омерзения: в бесцветной жидкости плавало несметное множество разнокалиберных тараканьих подростков.
– Вот видишь, – Чин-чин скорбно вздохнул, – не одни люди готовы жизнь прозакладывать за хороший глоток. Думаешь, отчего вляпались только маленькие? Потому, что взрослые умней? Так бы не как! Взрослые просто-напросто не пролезли: тут, наверно, водятся исключительно чёрные, а они слишком толстые для этого горлышка… Слушай, у тебя нет какой-нибудь палочки, а?
– Зачем тебе? – Белоножко говорил очень невнятно – его рот свела прочная гадливая судорога.
– Самый маленький ещё трепыхается. Надо спасти.
– Да выкинь ты эту мерзость! – Виталий из последних сил отворачивался от злополучной бутылки, которую Чинарёв упорно норовил сунуть ему под нос. – Нализался, как последний… Ты хоть что-нибудь способен соображать, или вообще?..
– Почему вообще? Я всё способен! Я, например, в момент сообразил, что Извер… ер-р… ой, господи, чуть всё вчерашнее обратно не вылезло… так вот: Из… ой, ну ты понял кто… у него в башке какой-то контактик расконтачился. Понимаешь, чёрт-те сколько времени один в этом гробу – тут бы кто хошь… Так что если он станет бормотать всякую мутоту – Лига там, хакеры, романсы всякие – не верь. И вообще не слушай. Чё, в самом деле, с психа возьмёшь!
– Поставь свою бутылку и слушай меня! Сейчас с Ленкой отец связывался по личному коду. Директор. Он её предупредил… Ну, конфиденциально, понимаешь? Короче, он узнал, что завтра или послезавтра к нам прилетает поверяющий из Космотранса. Так вот, Леночкин отец очень просил, чтоб мы не ударили лицом в грязь.
– Ну чё ты всё зудишь, и зудишь, и зудишь… – Чин-чин опустил в бутылочное горлышко длинную нитку, выдернутую из какой-то постельной принадлежности. – Просил – уважим, что за дела? Ну, маленький, смелее, хватайся… Не переживай, староста, не буду я поверяющего лицом в грязь… Вот так, маленький, лапками…
– Да ну тебя к дьяволу, пьяная свинья! – положительный человек Белоножко разозлился до полной утраты всей своей положительности. – Давай сюда программу, без тебя доделаю! Там и осталось-то… Я с тобой дольше канителюсь, чем там осталось!
Чинарёв вдруг разогнулся; лицо его вытянулось и закаменело.
– Знаешь… – он судорожно вздохнул, – знаешь, а ведь это мне только примерещилось. Не трепыхается он.
Виталий бесстрастно произнёс:
– Кажется, я начинаю понимать, как становятся убийцами.
Чин-чину захотелось оправдаться, объяснить, что юные тараканы упали в бутылку сами, по их собственной тараканьей воле, и, следовательно, убийства как такового не было. Да, захотелось было Чин-чину объяснить всё это, но тут же и перехотелось. Он вдруг подумал, будто Виталий мог иметь в виду не историю с тараканами, а нечто совсем другое. И ещё он подумал, что пора, наконец, трезветь.
– Контейнер с «семечками» на столе. Иди загружай, а я сейчас это… приведу себя в рабочее состояние и тоже в рубку… – Чинарёв с трудом поднялся на ноги и проковылял в душевую.
– Слушай, – Белоножко, покусывая губы, глядел ему вслед, – тебе Ленка нравится?
Смутная тень за полупрозрачной дверью на миг замерла; сквозь шум воды донеслось нечто невнятное.
– А ты ей, дурёхе, нравишься, – сказал Виталий, поворачиваясь к Чин-чинову столу. – Она после разговора с папенькой сперва не ко мне, а к тебе пошла. Минут пять проторчала в твоей каюте, а потом полчаса мне рассказывала, что мускулы у тебя, как у древнеегипетского Геракла, и что ты точняком кримэлемент, раз во сне ругаешься с какими-то судьями. А ещё она, прежде чем к тебе заходить, специально переоделась в тот спортивный костюмчик. Ну, в ТОТ костюмчик. Про который Изверг сказал, что голой приличнее.
Он бы, наверное, еще подразвил невеселую эту тему, не прерви его писк входного сигнала: кто-то весьма настырно домогался разрешения войти в Чинову каюту. Сдавленно ругнувшись (кого, мол, черти приволокли так некстати?!) Белоножко шагнул было к входному люку, но вспомнил про торчащую на самом виду бутылку, облился ледяным потом и кинулся запихивать улику в штатную каютную помесь стола с тумбочкой. А назойливый писк все не прекращался.
Сигнал заткнулся, лишь когда Виталий, утирая лицо и нервно оглядываясь, распахнул, наконец, люк. Снаружи никого не оказалось. То есть это положительный человек староста сперва было решил, будто в коридоре никого нет – решил потому, что рассчитывал обнаружить там человека. Промашку свою он осознал моментально (а равно осознал до конца и то, зачем сигнальные клавиши прилеплены к стенам не выше метра от полу).
– Докладывает исполнительный механизм-профилактор FK-11, номер по бортовому комплект-расписанию 325. Контрольный анализ среднесуточной атмосферной пробы для данного помещения показал отклонения от стандарта. Отклонения в пределах допустимой ошибки, – поспешил успокоить слушателя исполнительный электронный урод, но тут же и не замедлил смазать эффект: – Прошу разрешения на внеочередное тестирование систем жизнеобеспечения в целях выявления и устра…
Он так и ел Виталия всеми восемью фасетчатыми объективами своей вотч-системы, этот керамолитовый крабообразный монстрик; он алчно сучил манипуляторами – видать, горел нетерпением по самую корму врыться в контрольные узлы помянутых систем.